Меня поразило это словосочетание: “Культурно воевать!” Впоследствии я много раз вспоминал это выражение, раздумывая о Рокоссовском.
И вот ещё один случай.
К линии фронта, продвинувшейся за день на несколько километров к западу, медленно шли две легковые машины, кое-где увязая в косяках наметённого снега: впереди машина Рокоссовского, следом – Лобачёва, где сидел и я.
Дорогу расчищали сапёры. Передняя машина неожиданно затормозила. Я увидел нескольких сапёров, сидевших на снегу, покуривавших. Рокоссовский вышел, быстро к ним зашагал, и мы в задней машине, тоже остановившейся, вдруг услышали его гневный голос. Я приоткрыл дверку и уловил слова:
– Фронту нужны снаряды, а вы тут штаны просиживаете, герои!
И, отвернувшись, Рокоссовский пошёл обратно. Даже по походке чувствовалось, как он возмущён.
Машины двинулись, но вскоре снова остановились, когда к передней подбежал командир. Рокоссовский поговорил с ним несколько минут, уже не повышая голоса.
Дороги, ровные, широкие дороги, – этого постоянно и настойчиво требует Рокоссовский от своего инженерного отдела.
Могу удостоверить: я бывал, конечно, далеко не во всех армиях, но кое-где пришлось поездить – нигде я не видел таких хороших дорог, как на участке армии Рокоссовского».
«Вот ещё несколько штрихов, которые на первый взгляд не имеют как будто прямого отношения к деятельности командующего армией, но в них тем не менее для меня раскрывался облик Рокоссовского.
Впервые я увидел Рокоссовского среди командиров, которым только что вручили ордена.
Лобачёв, сидевший рядом с Рокоссовским, поднялся и, покрывая шум голосов, объявил:
– Сейчас несколько слов скажет Константин Константинович.
Рокоссовский смущённо поправил волосы и покраснел. В этот миг мне стало ясно – Константин Константинович очень застенчив.
Как-то впоследствии я сказал Рокоссовскому об этом.
– Вы угадали, – ответил он.
Неудивительно ли, что Рокоссовский, командующий многотысячной армией, имя которого прославлено в великом двухмесячном сражении под Москвой, тем не менее порой краснеет, страдая от застенчивости. Я не знаю детства и юности Рокоссовского, не знаю, как сформировалась эта своеобразная и сильная натура, но некоторые впечатления позволили кое-что понять.
Рокоссовский приехал в деревню, только что отбитую у немцев. Ещё дымились сожжённые постройки. Стоял крепкий мороз. В мглистом, казалось бы, заиндевевшем воздухе пахло сгоревшим зерном; этот резкий, специфический запах – горький запах войны – долго не выветривается. Из-под пепелищ жители выкапывали зарытое добро. Одни куда-то везли поклажу на салазках, другие семьями расположились у костров и что-то варили в котелках и вёдрах. Валялись убитые лошади, кое-где уже тронутые топором. В розвальнях везли патроны на передовую; шли красноармейцы, тепло одетые, разрумяненные на морозе; одна группа расположилась на привал, послышалась гармонь; кто-то, присвистывая, пошёл вприсядку; туда отовсюду кинулись ребятишки.
Кое-где лежали неубранные трупы немцев. Спеша похоронить своих, немцы свалили мёртвые тела в колодец, набросали доверху, но не успели засыпать. Из колодца торчала мёртвая, окостеневшая рука со скрюченными пальцами, коричневыми от стужи, этот труп был, вероятно, поднят с земли затвердевшим и, брошенный сверху, так и остался в неестественной и страшной позе.
Рокоссовский подошёл к колодцу. Потом повернулся, посмотрел вокруг и, обратившись ко мне, сказал:
– Чувствуете запах гари? Когда посмотришь на всё это, вспоминаются исторические книги. Как отбивали татарское нашествие, как воевали запорожцы. Помните Тараса Бульбу?
Другой раз Рокоссовский вспомнил о книгах, сидя за ужином рядом с Маслёновым, начальником политуправления армии. Разговор шёл о боях под станцией Крюково, которые в армии Рокоссовского любят называть “вторым Бородино”.
– Я говорю, это было так! – сказал Маслёнов и с силой воткнул в дерево стола большой перочинный нож, которым только что открыл консервы.
Рокоссовский достал из кармана свой нож, раскрыл его и вонзил рядом.
– А я говорю: не так! – И добавил, взглянув на Маслёнова с улыбкой: – Мы индейцы племени Сиук-Су… Помнишь Майн Рида?
И мне вдруг представился застенчивый мальчик, который дичится на людях.
Он держится в стороне, молчит, смотрит, слушает. И много читает. Больше всего о войне, о необыкновенных подвигах необыкновенных людей. Потом сам становится военным. И туда, в военное дело, он вкладывает всё, чем обладает. Военное дело становится его призванием, его творчеством, его…
Рокоссовский сам произнёс слово, которое я подыскивал, стремясь схватить стержень его личности.
– Страсть, военная страсть, – сказал он, когда однажды мы разговорились о характерах некоторых известных полководцев.
