Его удобная поза, неторопливые движения, спокойный взгляд как бы свидетельствовали: тут всё идёт так, как этому следует идти. Потом он поднялся и сказал:
– Пошли, пожалуй. До свиданья, товарищи. Не будем вам мешать».
«Другой раз мне пришлось наблюдать, как Рокоссовский работает у себя на командном пункте.
Штаб армии только что прибыл в небольшое селение.
Оперативный отдел разместился в промёрзшей насквозь школе, штабные командиры работали за партами. Дымила и ещё не согревала комнату давно не топленная большая печь.
Предстояла разработка новой операции и составление боевого приказа войскам.
Вошёл начальник штаба генерал Малинин, властный и умный человек.
Большого стола не оказалось; на сдвинутые парты положили классную доску; на ней расстелили карту, склеенную из многих листов. Там уже было зафиксировано расположение сил – наших и противника, – как оно сложилось к этому моменту.
Несколько минут спустя появился Рокоссовский вместе с Казаковым.
Все пошли к карте. Немного пошутили относительно соседа, который по приказу передал армии Рокоссовского часть своего участка.
– Лишили их возможности отличиться, взять этот городишко[73], – сказал Рокоссовский. – А они обрадовались. Пусть все шишки на другого валятся.
– Да, тут у нас очень всё разбросано, – произнёс Малинин, – противник может уйти, если нажмёт.
– Конечно, надо собрать силёнки и разделываться по частям с этой группировкой.
– Я думаю, сначала надо ликвидировать этот узел, – предложил Малинин.
– Добро, – согласился Рокоссовский.
Таков приблизительно был разговор между командующим и начальником штаба.
Затем заработал штабной механизм. Им управлял Малинин. Ему докладывали о наличной численности и вооружении каждой части; он записывал, подсчитывал, выяснял подробности, вызывал нужных людей, расспрашивал или давал поручения, уточнял сведения о силах и намерениях противника, затем вместе с начальником артиллерии приступил к разработке оперативного плана; ставил задачу каждому соединению, указывал маршрут движения, место сосредоточения, время выхода на исходный рубеж, направление удара. Всё это делалось основательно, без суеты, без спешки. Истёк час, другой, третий – Малинин с работниками штаба всё ещё готовил боевой приказ.
А Рокоссовский – высокий, лёгкий, не наживший, несмотря на свои 45 лет, ни брюшка, ни сутуловатости, – ходил и ходил по комнате, иногда присаживаясь на крышку парты. Он слушал и молчал. И лишь изредка короткой фразой чуть-чуть подправлял ход работающего механизма.
– Задачу разведке поточнее. Чтобы никто не сунулся напропалую.
Или:
– Продвигаться и дороги за собой тянуть.
И опять замолкал.
В комнате стало темнеть; появились электрики с походной электроустановкой; Малинин, взяв карту, передвинулся к окну.
Рокоссовский прилёг на освободившуюся классную доску. Он лежал на спине, глядя в потолок и заложив руки за голову. Ноги его свешивались, не доставая до полу, и слегка покачивались.
И опять – его вольная удобная поза, его спокойствие как бы свидетельствовали: тут всё идёт так, как этому следует идти. Малинин отлично ведёт дело и ни во что не надо вмешиваться».
«Но несколько раз я видел Рокоссовского разгневанным.
Бывая на передовой линии, в батальонах, Константин Константинович не любил, чтобы за ним ходила свита, предпочитал, чтобы командир дивизии, командир полка его не сопровождали.
Так было и в тот день. С передовой Рокоссовский пришёл в штаб полка.
Командир полка отрапортовал и стал докладывать обстановку, указывая на карте географические пункты. Рокоссовский молча слушал, но лицо его мрачнело.
– Где тут у вас окопы? – перебил он.
Командир показал.
И вдруг, не сдержавшись, Рокоссовский крикнул:
– Врёте! Командующий армией был на месте, а командир полка там не был! Стыдно!
И, круто повернувшись, вышел.
Здесь всё характерно для Рокоссовского.
Он постоянно – в отдельные периоды ежедневно – выезжает с командного пункта в части, ходит, наблюдает, мало говорит, много слушает и присматривается, присматривается к людям.
Механизм управления армией функционирует в это время без него.
Отсюда, с боевых участков, Рокоссовскому многое виднее, в том числе и качество работы собственного штаба.
К подчинённым, от мала до велика, и к самому себе он прежде всего предъявляет одно требование: говорить правду, как ни трудно иной раз её сказать. Вранья не терпит, не прощает.
В другом случае он не вышел из себя, не повысил голоса, но говорил очень резко. Речь шла о потерях, которых можно было бы избежать при взятии одной деревни, если бы операция была подготовлена более тщательно.
– Безобразно, бескультурно, безалаберно! – сурово определил Рокоссовский. – Почему полезли без разведки?
Затем, не перебивая, выслушал ответ. Виновный, не подыскивая оправданий, напрямик признал ошибку.
– Другой раз предам суду за такие вещи! – сказал Рокоссовский, и оба твёрдо знали, что так оно и будет, если ошибка повторится. – Берегите каждого человека! – продолжал командарм. – Пока не узнал, где противник, каковы у него силы, не имеешь права продвигаться! Чёрт знает что! Когда, наконец, научимся культурно воевать!
