Тонкая, нервная рука Кюхельбекера потянулась к галстуку, обвивавшему его шею, пальцы стали распутывать узел. В этот момент в кабинет влетел Николай Тургенев.
– Ты здесь? Как я рад! – вскричал он и заключил Вильгельма в объятия.
Гость, ошарашенный новостями, пролепетал в ответ нечто неразборчивое.
– У тебя есть чем нас порадовать? – догадался Александр.
– Именно!
Отпустив Кюхельбекера, Николай сделал пируэт и уселся на канапе, раскинув руки в стороны.
– Я говорил сегодня с… неважно, allons droit au but[110]: есть возможность выхлопотать тебе место в гражданской канцелярии Ермолова, в Тифлисе[111]. Мне кажется, что ничего лучше сейчас и придумать нельзя.
Александр даже подпрыгнул на своем стуле.
– Это в самом деле отличная мысль! Грибоедов сейчас тоже там; вдвоем вам не будет одиноко.
Кюхельбекер вдруг всхлипнул и разрыдался, закрыв лицо руками. После шумных утешений, беготни за водой, частью выпитой, частью пролитой на манишку, братьям удалось его успокоить. Растрепанный, красный, утираясь платком, Виля стал прощаться. Его проводили в прихожую; давешний лакей подал гостю велюровый цилиндр и трость.
– Заходи вечером в клуб! А то Шеппинг всем раструбил, что ты уехал в Грецию с Сильвером Броглио, – брякнул напоследок Николай.
– Граф в Греции? – изумился Кюхля.
Тургеневы переглянулись: он и этого не знал? После подавления восстания в Пьемонте поручика Броглио лишили чинов, наград и имущества, отправив в вечное изгнание. Дальнейшие его поступки были неизвестны, но молве о том, что он дерется с турками, поверили все и сразу.
Лакей открыл дверь; Кюхельбекер покрыл всклокоченную голову своим шапокляком и вышел, споткнувшись о порог.
Холодный ветер налетал внезапно, солнце то и дело скрывалось в кипе облаков: вот и осень пришла. В хмуром небе резче раздавались крики чаек, паривших в вышине; на плацу чувствовалось сырое дыхание близкой Невы.
Батальон построили в две шеренги друг против друга, замкнув их в кольцо. Левой рукой солдаты сжимали ружье, поставленное к ноге, правой – гладкий гибкий прут длиной в сажень и толщиной почти в вершок. Офицеры в полной парадной форме прошли в центр круга; барабанщики выбили дробь, установилась тишина. Один из офицеров зачитал приговор военно-судной комиссии и список из восьми имен, сопровождая каждое назначенным наказанием: шесть тысяч ударов. Шесть раз сквозь строй через батальон.
С названных сняли рубашки, и обнаженные тела тотчас покрылись гусиной кожей. Головы были обриты наголо. Выстроив приговоренных гуськом, каждому привязали руки к ружью, нацеленному штыком в живот, которое держали за приклад два капрала. Офицер отдал команду начинать; грянули барабаны и флейты.
Тррам-та-там, трири-ририм. Военная музыка отмеряла шаг, и в том же ритме опускались занесенные прутья, оставляя красный взбухший след на белой спине, – слева, справа. Солдаты по очереди делали правой ногой шаг вперед, чтобы ударить своего товарища, и возвращались в строй, пока с ними не поравняется новый мученик. Тррам-та-там, фью, фью. На располосованной спине лопалась кожа, окрашивая прутья свежей кровью; при новом взмахе летели алые брызги. Головы казнимых судорожно вздергивались, поворачиваясь в сторону удара, – влево, вправо. Ускорить шаг было нельзя, иначе штык вонзился бы в брюхо. Тррам-та-там… Первый круг завершился, начался второй.
«Братцы, помилосердствуйте! Братцы, помилосердствуйте!» Из глаз непроизвольно текли слезы – не только у тех, кто вопил после каждого удара. «Зачинщиков бунта» в Семеновском полку наказывали тоже семеновцы – так решил милостивый государь, благодаря которому шпицрутенами сегодня пороли не шестьсот человек, как приговорила комиссия, а всего восемь, кнутом же и вовсе никого.
Тррам-та-там… Капралы тянули за ружье окровавленных страдальцев, шатавшихся из стороны в сторону, с выпученными глазами или безвольно поникшей головой; из раскрытых ртов стекала слюна. Третий круг… Офицеры за спинами у солдат следили за тем, чтобы никто не пропустил своей очереди или не ударил вполсилы. Один рядовой сомлел и осел на землю; подскочивший доктор сунул ему под нос склянку с нашатырем, потом отвесил пощечину – «Подымайся!»
Шестеро из восьми уже волочились по земле, покрытой кровавыми ошметками. Наказание приостановили. Шеренги слегка расступились, давая дорогу тележкам, на которые положили бесчувственных. Доктор обошел их со своей склянкой, пощупал жилу на шее – живы! Капралы теперь тянули тележки; наказание возобновилось.
