– Мы постараемся это устроить. Ваши разборы русских поэтов надо отдать в «Сын Отечества»; Глинка переговорит об этом с Гречем. И знаете что? Даже лекции ваши, – Тургенев указал пальцем на запертый ящик стола, – можно было бы издать, если только убрать из них… всякие резкости. Ваши замечания о богатстве звуков и форм русского языка, дающем ему преимущества перед другими, о ненужности заимствований из латыни и немецкого, о красоте народных песен – все это очень хорошо, очень!
– Нет! – Кюхельбекер вскочил, словно подброшенный пружиной; Тургенев невольно отшатнулся. – Без главной идеи все это не имеет никакого смысла! Русский язык раскрывает характер народа, говорящего на нем! Он возник раньше крепостного рабства и деспотизма и всегда представлял собой противоядие пагубному действию угнетения! Русский московский язык есть язык новгородских республиканцев, это славянское наречие более мужественное, чем киевское, и происходящий от последнего малороссийский язык, более мягкий и мелодичный, менее богат и чист, чем язык Великороссии. Древний славянский язык превратился в русский в свободной стране! В демократическом городе! Именно там он усвоил свои смелые формы, инверсии, силу – они никогда не смогли бы развиться в порабощенной стране! О, мое сердце обливается кровью при мысли о рабстве – этом несчастии нашей родины, которого никогда не заставит забыть никакая победа, никакое завоевание! Но я верю, что русские оставят в наследство истории иную славу, чем славу народа-захватчика и разрушителя. У нашего языка, достойного соперника греческого, будут свои Гомеры, свои Платоны, свои Демосфены, как у народа – свои Тимолеоны[108]. Он никогда не терял и не потеряет память о свободе, о верховной власти народа, говорящего на нем!
Тургенев был ошеломлен внезапным преображением своего гостя. Неудивительно, что Нарышкин испугался и прогнал его.
– Я совершенно согласен с вами, – мягко произнес он, не сводя обеспокоенного взгляда со взбудораженного Вильгельма, – но все же просил бы вас воздержаться от излишней горячности, особенно в многолюдных собраниях. У нас Бог знает что рассказывают о вашем парижском приключении! Одно неосторожное слово – и вас ославят сумасшедшим.
– То есть уже ославили? – отрывисто выговорил Кюхельбекер.
– Нет, но…
Александр Иванович замялся: говорить или нет?
– Егор Антонович был очень удручен тем, что с вами случилось. Он вас считает сумасбродом, но боится, что там, – Тургенев потыкал указательным пальцем в потолок, – ваши речи не сочтут за помрачение рассудка и упрячут вас в казенный дом, только не в желтый.
Услышав имя Энгельгардта, Кюхельбекер разом сник и стал похож на лицеиста, пойманного сторожем за кражей яблок из сада.
– Я поеду к нему… я объясню, – забормотал он.
– Не нужно, – с нажимом сказал Тургенев. – На Лицей сейчас и так нападают наши «святые». Ваша поездка в Царское может быть неверно истолкована.
– Ах, расскажите мне, что у вас происходит, я ведь ничего не знаю! – Кюхля снова уселся в кресло, взмахнув полами редингота, и вперил умоляющий взгляд в «Эолову арфу».
Тот глубоко вздохнул, собираясь с мыслями.
– Князь Голицын[109] представил государю записку о состоянии Царскосельского лицея и Благородного пансиона. Он пишет там о вольнодумном духе преподавания, развращающем юные умы, винит Егора Антоновича в безнравственности некоторых из выпущенных воспитанников и ругает Куницына, которого еще в марте отстранили от преподавания, за «Право естественное».
– С какой стати? Эта книга разрешена цензурой!
– Увы, ее запретили к продаже, изъяли из лавок и библиотек для уничтожения и даже требуют, чтобы частные лица, успевшие ее купить, сдали ее властям, поскольку она противоречит истинам христианства и призывает к ниспровержению семьи и государства.
– Черт знает что такое! – Кюхельбекер снова вскочил. – Александр Петрович – ниспровергатель семьи, губитель нравственности?! И это говорит содомит, изувер, самонадеянный невежда!
Тургенев приложил палец к губам.
– Я вам больше скажу: князь посещает хлыстовские радения в Михайловском замке, у госпожи Татариновой, – сказал он шепотом, словно его могли расслышать через дорогу.
Вильгельм вскинул руки вверх, а потом вцепился ими в волосы.
– Да как же тут не сойти с ума! – воскликнул он с мýкой в голосе. – Неужели Куницына лишили куска хлеба?
– Нет, он преподает сейчас в Пажеском корпусе. Но вам бы я не советовал искать место преподавателя: вам будет трудно приспособиться к новым требованиям. Уваров подал в отставку, попечитель столичного учебного округа нынче Рунич.
– Это еще кто такой?
– Обезьяна Магницкого. Требует составить новые курсы философии, естественного права, истории и политической экономии, которые подтверждали бы изложенное в Писании. За Университет наш он взялся не шутя: приказал представить ему студенческие конспекты разных лекций с указанием авторов, которых профессоры берут себе в руководство. Боюсь, что и Петербург ждет такой же разгром, как прежде Казань и Харьков.
