На именины Елизаветы Марковны, празднуемые пятого сентября, всегда съезжались друзья Олениных – и старых, и молодых. В этом радушном доме все чувствовали себя просто и свободно, всем было весело, никто не скучал, любой мог найти себе компанию и развлечение по вкусу, шутки были добры, а не колки. Вот и теперь после завтрака, за которым все усиленно потчевали Ивана Андреевича Крылова, забавляясь тем, как добросовестно он кушает, ротмистр Алябьев уселся за фортепиано, его тотчас окружили девочки, и скоро, под бдительным оком маменьки, Аннушка уже пела романс на стихи Жуковского полудетским, но верным и довольно сильным голосом. На нее влюбленно смотрел своим единственным глазом Гнедич, сидевший в кресле подле Крылова. (В последние годы Николай Иванович безвылазно жил в Приютине, упорно работая над новым переводом «Илиады», чтоб заменить александрийский стих гекзаметром.) И все же прежней радости не ощущалось, зала казалась больше и холоднее из-за теней отсутствующих: Батюшков лечился в Германии, Грибоедов был в Грузии, Пушкин – в Бессарабии, Трубецкой – в Париже, Муравьевы-Апостолы – в Малороссии… Алябьев заиграл вальс. Алексей Оленин закружился по зале с младшей сестрой, Ермолаев прошел два тура с Варенькой – и вдруг увидел в дверях своего кучера. Извинившись перед своей дамой, он поспешно вышел.
Кузьма вернулся и привез табак, но в госпиталь его не пустили и на вопросы отвечать отказались.
– Так что вот они, деньги ваши: все в целости.
– Да ты пьян! – гневно вскричал Ермолаев, почувствовав винный запах.
– Никак нет! – с апломбом даже ответствовал кучер. – Это уж после… С досады, что службу справить как следовает не сумел.
Идти обратно в залу не хотелось. Дмитрий Петрович отправился в парк, разбитый вдоль берега пруда.
Ранняя осень только принялась разукрашивать листву по своему причудливому вкусу. Кусты и деревья с удовольствием гляделись в гладкое зеркало воды, заросли кувшинок казались украшением на раме картины. Но все эти живописные виды мало занимали Ермолаева. Он прошел сразу к трем дубкам, посаженным сыновьями Олениных. Вернее, дубов теперь оставалось два: один засох сразу после того, как старший брат погиб при Бородине, и вместо него стоял небольшой памятник в виде пирамиды с усеченным верхом.
Николай Оленин был прапорщиком лейб-гвардии Семеновского полка, как и Ермолаев, Петр – адъютантом 2‑го батальона. Братья-погодки. Ядро просвистело у самой головы Петра, он упал с лошади, его сочли убитым. Но Сергей Трубецкой специально съездил в то место, куда сносили раненых, а потом прискакал, чтобы успокоить родных и друзей: Петр жив, только сильно контужен, без чувств. Жив! Николай широко улыбался от радости, когда полковник де Дамас скомандовал: «Господа офицеры, по местам!» Сергей Татищев улыбался ему в ответ, стоя возле своего взвода. Ядро пробило сначала спину Татищева, потом – грудь Оленина и оторвало ногу унтер-офицеру…
Петр поправился, вернулся в полк, был назначен адъютантом к графу Воронцову, а позже к генералу от инфантерии Коновницыну, когда того из военного министра сделали главным директором Пажеского и всех Кадетских корпусов. Только адъютантская должность и помогла ему остаться в гвардии после семеновской истории: его перевели к лейб-егерям. От скольких случайностей зависит судьба человеческая…
Кто-то кашлянул негромко за спиной у Ермолаева. Обернувшись, полковник увидал оленинского лакея в ливрее, белых чулках и туфлях с пряжками.
– Алексей Николаич просят вас пройти к нему в кабинет.
Припорошенные сединой русые волосы Оленина были зачесаны с макушки на лоб, как у римских императоров. Сухонький, малорослый, он напоминал собой куколку: в свои почти что шестьдесят был ростом с мальчика, у которого еще и не думал ломаться голос; в Государственном совете ему ставили под ноги табурет, чтобы они не болтались в воздухе. Сейчас он сидел в низком кресле у окна, выходившего в парк. По его сосредоточенному виду Ермолаев понял, что разговор предстоит сложный. В самом деле, Алексей Николаевич не знал, как и начать его.
– Вы, Митенька, были другом Николеньке, – перешел он, наконец, к делу, когда они обменялись несколькими пустыми фразами. – Я знаю вас за честного, доброго человека, а потому хочу предупредить… Но прошу вас: это должно остаться между нами.
– Разумеется.
Несколько мгновений Оленин собирался с мыслями.
– Мне довелось узнать из совершенно надежного источника, что этим летом государю был представлен список членов некоего тайного общества, которые намеревались коренным образом изменить существующие порядки и даже злоумышляли на особу императора. Человек, через которого мне стало это известно, видел сей список своими глазами, и в нем есть много имен знакомых вам офицеров. Все Муравьевы, Иван Якушкин…
