– Однако все приведенное явно говорит, что приготовление к случившемуся происшествию вам было небезызвестно, – вступил третий член комиссии, тоже генерал, которого Ермолаев видел впервые в жизни. – Даже более того: вы были верным членом происшествия, поскольку питали ненависть к полковнику Шварцу.
Ермолаев сразу узнал бумагу, лежавшую перед говорящим, – это было его письмо к Шварцу, написанное уже после отставки, которое он так и не отправил адресату!
– Полковник Шварц…
Ермолаев смешался. Он знал, что Шварца тоже судили и даже приговорили к смерти, но государь оставил его жить, запретив только принимать его на службу. Как быть? Порядочно ли будет высказать сейчас за глаза, другим людям, все те упреки, которые он не решился в свое время бросить Шварцу в лицо? Это значило бы пинать лежачего.
– Скажу по совести, что полковник Шварц вел себя в полку… безрассудно, и некоторые его поступки… привели меня в негодование, побудив даже оставить службу, которую я иначе продолжал бы до сих пор. Поступки эти теперь уже всем известны…
– Какие именно поступки? Извольте объясниться.
У Ермолаева запылали уши. Он чувствовал себя бедным мальчиком перед строгим учителем, на которого смотрят несколько пар глаз, выжидая, что он станет делать. Назвать кого-нибудь нельзя: заклеймят фискалом, перестанут с ним разговаривать, будут на лестнице «проходить сквозь него», а не назвать – накажут его самого, а ведь он не виноват! Не виноват!
– Ну вот хотя бы его привычка превращать церковные парады в учение. При этом он часто впадал в гнев, бросал даже шляпу свою на землю и топтал ее. Право, господа, невозможно было удержаться от смеха…
– Вы смеялись над вашим начальником при нижних чинах?
– Не то чтобы открыто… Пожмешь, бывало, плечами…
– Другие офицеры тоже внушали солдатам неподобающие мысли?
– Солдатам мы ничего не внушали. Иногда переговаривались между собой.
– При подчиненных ваших?
– Мы говорили по-французски.
– Это неважно. По взглядам, по голосам вашим солдаты могли понять, что вы не проявляете должного уважения к начальству.
Да что же это такое!
– Господа, я, конечно, против Шварца кругом виноват, я должен был сам ему сказать… и пытался… мы думали, как лучше поступить…
– Так вы признаете существование заговора среди офицеров вашего полка?
Горло перехватило спазмом, глазам стало горячо. Три лица впереди расплылись в светлые пятна, под ними искрами вспыхивала позолота воротников. Воздуху! Воздуху!
– Я не могу вам отвечать! – выкрикнул Ермолаев. – Я не знаю, как вам отвечать! Ва… ваши вопросы…
У него свело судорогой рот, из глаз брызнули слезы. Согнувшись на стуле и вцепившись себе в лоб скрюченными пальцами, он глухо рыдал, сотрясаясь всем телом. Секретаря отправили за лекарем; чья-то рука протянула Ермолаеву стакан с водой; зубы стучали о стекло, вода текла по подбородку…
Пришедший лекарь пощупал пульс и объявил, что у арестованного припадок ипохондрии. Ермолаева отвели в комнату с маленьким зарешеченным окошком под потолком и железной койкой у стены, позволили лечь на тюфяк и на время оставили в покое.
Худых, как скелеты, мужиков и баб с привязанными за спиной младенцами, просивших хлеба под всеми окнами, выгоняли с улиц за околицу, сунув им в руки милостыню: в Бешенковичах ожидали скорого прибытия государя. Маленький городок кишел военными, точно главная квартира большой армии на походе; в окружавших его деревеньках разместили солдат. Великий князь Николай прибыл на день раньше старшего брата; ему и великому князю Михаилу предстояло командовать своими бригадами. В назначенный день граф Остен-Сакен, главнокомандующий 1‑й армией, загодя выехал на дорогу; старика сопровождала толпа генералов, среди которых были Васильчиков и Бенкендорф.
С погодой повезло: во второй половине сентября настало бабье лето. Васильковое небо разлилось безбрежным океаном над рыже-золотой белорусской землей, редкие облачка отражались в тихой Двине.
Полки выстроились в поле широкой пестрой лентой, уходившей к горизонту. «Ураа!» – прокатывалось по ней волнами, по мере того как царь проезжал мимо на белом коне. Ни одной фальшивой ноты не слышалось ни в голосах, ни в звуках военной музыки, только усердие и желание угодить. Государь был в восторге. После смотра он вновь сел в карету и, предваряемый и сопровождаемый лейб-казаками, отправился в усадьбу Хрептовичей.
Веретена тополей на холме указывали путь. Дорога вилась меж живописно разбросанных кустов орешника и бузины, поднимаясь к белокаменному дому под зеленой крышей, на крыльце которого стоял Ириней Хрептович с хлебом-солью на рушнике. От крыльца к самой карете раскатали красную ковровую дорожку, вдоль нее выстроились дворовые в ливреях. Каравай был милостиво принят и передан дежурному генерал-адъютанту. В гостиной дожидалось семейство помещика – жена, сын двенадцати лет и две младшие дочери, старательно приседавшие перед высоким гостем. После этого хозяева удалились из своего дома, предоставив его в полное распоряжение государя и его свиты, сами же перешли во флигель.
