Первое чрезвычайное заседание конференции продлилось с десяти часов утра до девяти вечера. Уже тогда стала очевидна незаконность этого судилища, учиненного Руничем, а его язвительные насмешки и непристойные выходки вызвали негодование настоящих ученых. Но грубость и откровенное бесстыдство приемов сыграли на руку «инквизиции», совершенно ошеломив не привыкших к такому обращению людей: ректор Университета Балугьянский упал даже в обморок, а ординарный профессор Соловьев, выйдя после заседания на улицу, забыл, где живет, и, сам не зная как, очутился в Коломне, откуда матросы отвезли его домой, на Васильевский остров. Впрочем, уже на втором заседании Руничу дали отпор.
Обвинения заключались в том, что история и статистика Российского государства преподаются в Университете «на пагубных основаниях», а Герман, Раупах, Галич и Арсеньев – главные развратители юношества. Не помогло даже то, что Карл Федорович Герман, член Императорской академии наук, за четверть века в России заслужил чин действительного статского советника, «анну» с алмазами и «владимира» 3‑й степени. Ему припомнили давнюю работу о статистике убийств и самоубийств с определением их причин, не допущенную к публикации. Зато бывший семинарист из Костромы Константин Иванович Арсеньев, адъюнкт-профессор по кафедре географии и статистики, к своим тридцати годам успел напечатать «Начертание статистики Российского государства», в котором приводил в том числе сведения о количестве выпущенных ассигнаций; сие объявили разглашением государственной тайны. Профессора истории Эрнста Раупаха обвинили в распространении идей, противных духу христианства и разрушительных для общественного порядка и благосостояния. Во время войн с Наполеоном Раупах, достойный преемник Шиллера, призывал соотечественников своими пьесами восстать против узурпатора, поддержав усилия русского оружия, но об этом теперь не вспоминали, наоборот: французский эмигрант Дюгур, принявший в России фамилию Дегуров, обрадовался возможности свести счеты с еще одним немецким патриотом, после того как вытурил из Харькова философа Иоганна Шада. Наконец, Александр Иванович Галич (ученик Шеллинга, год преподававший латинскую и русскую словесность в Царскосельском лицее) провинился своей двухтомной «Историей философских систем»: все рассматриваемые там системы были немецкими. Выпускник Орловской семинарии был заклеймен безбожником. С начала осени, когда стало ясно, кого хотят выставить «паршивыми овцами», университетская коллегия распалась на две партии: юристы Балугьянский и Плисов, химик Соловьев, математик Чижов, зоолог Ржевский, латинист Радлов, французы Деманж и Шармуа, преподававшие восточную словесность, встали на сторону своих товарищей, выражая свое мнение по долгу правды и чести; в обществе их называли «белыми». Зато филолог Дегуров, географ Зябловский, словесник Толмачев, историк Рогов, преподаватель древних языков Попов и еще какой-то безвестный физик усмотрели в этом деле случай выслужиться перед начальством, пойдя на поводу у своей зависти, подлости и трусости; их окрестили «черными».
Так вот, на втором заседании Раупах попросту отказался отвечать на бессмысленные вопросы, заявив, что нет такого закона, который принуждал бы его к этому. Шармуа выразил протест против самой процедуры обвинения и отказался свидетельствовать во вред своим товарищам. Зарвавшийся Рунич потребовал у француза извинений, а у всех остальных – осуждения его поступка, тогда Балугьянский сказал, что собрание Университета превращается в форменную инквизицию, и даже протоиерей Малов, университетский законоучитель, стоял за то, чтобы дать обвиняемым возможность защищаться.
Самым упорным оказался Арсеньев. У него запросили объяснений, для чего он вводил в науку статистики «материи, возмутительные против благосостояния общественного», и с чьего дозволения порочил в своей книге правительство, существующие законы и формы правления. На каждый обвинительный пункт молодой ученый ответил письменно: общий характер его курса статистики выдержан в духе Шлёцера и Германа – двух авторитетнейших ученых; его собственная книга использовалась для обучения в Благородном пансионе с дозволения директора; выписками из нее он может доказать, что не склонен к буйству, непокорности властям и богохульству. Балугьянский поддержал его, особо отметив, что мысли, высказанные Арсеньевым о том, что свободный труд производительнее крепостного, а лучшее поощрение промышленности заключается в гражданской свободе, находятся в актах российского правительства и европейской политики. «Это не послужит вам оправданием, что книга напечатана и одобрена от правительства, – то было одно время, а теперь – другое!» – воскликнул Рунич. Ну и как разговаривать с такими флюгерами?
