В Грецию он так и не собрался: мешало то одно, то другое, а потом он и вовсе раздумал ехать, узнав о резне турок и евреев после взятия майнотами Триполицы в начале октября: там перебили до десяти тысяч человек, включая женщин и детей. Смог ли бы он спокойно взирать на подобные «подвиги» борцов за независимость? В Германии и Швейцарии созданы комитеты помощи грекам; в Марселе немцы грузятся на корабли, отплывающие к Пелопоннесу и островам, – пусть едут. А он будет героически барахтаться в родном болоте.
Шаховской больше не адъютант Паскевича: в середине октября его отчислили в лейб-егерский полк, которым с августа командует генерал Головин вместо Бистрома. Во время марша к Вильне Головину донесли, что одна из рот недовольна своим командиром. Генерал поскакал туда, выявил зачинщика, приказал тут же вырыть для него могилу и засечь насмерть, а двум офицерам, выразившим свой протест, посоветовал больше заниматься фрунтом! Головин – из смоленских дворян, жена его – кузина Мишеля Фонвизина… В этом полку Шаховской долго не продержится, он уже написал прошение об отставке.
Вторая новость тоже была дурной: Ивана Щербатова доставили в Витебск, где находится главная квартира 1‑й кирасирской дивизии. Ее командир генерал Орлов назначен в новую судную комиссию, которая заново разбирает дело семеновцев. Виновников «бунта» хотят установить из переписки Щербатова с Ермолаевым; Шаховской предупреждает, чтобы Якушкин был готов. К чему готов? Да ко всему.
Конечно, его имя тоже всплывет: он же писал к Щербатову после семеновской истории. И Чаадаев писал, и Муравьев… Ах, зачем Иван не сжег эти письма! А может быть, и успел сжечь… Во всяком случае, опасаться того, что Щербатов, и сам ни в чем не повинный, каким-нибудь образом очернит своих друзей, совершенно не стоит. Если уж Вадковский с Кашкаровым, которых мучат допросами целый год, никого не подвели под монастырь, то с Ивана и взять-то нечего! К тому же генерал Алексей Орлов – родной брат кишиневского карбонари, получил золотую саблю храбреца за Аустерлиц и семь ран при Бородине, у него есть понятия об офицерской чести. По крайней мере, год назад в Петербурге он не приказывал топтать безоружных солдат копытами.
Прислушавшись к себе, Якушкин понял, что не испытывает страха. Душа его настолько устала от страданий и одиночества, что никакая перемена в судьбе его уже не пугала. Борьба с ветряными мельницами отняла последние силы. Не иметь сердечного друга, не слышать слов приязни, не знать, у кого спросить доброго совета, – что может быть печальней? Он предоставлен сам себе и даже лишен утешения молитвой, поскольку не верит в Бога – вернее, отвергает религию.
Вечной жизни нет! Вся жизнь человеческая проходит здесь, на земле, ее ничем не искупить. Живешь только один раз и сразу набело. И посмертного воздаяния тоже нет. Люди, именующие себя христианами, то есть приверженцами учения о человеколюбии, смирении и всепрощении, не будут гореть в аду за то, что превратили в ад жизнь таких же христиан, по воле случая родившихся их рабами. Они в глубине души это знают, а потому каждый день нарушают заповеди и предаются смертным грехам. Жертвованием на монастыри, чтением псалмов и говением не загладить своей вины за гнусные поступки; лицемерие и показное благочестие придадут им еще более мерзкий вид! И власть – не от Бога. Она от людей. Никто не заставит человека сделать что бы то ни было, если он сам не подчинится.
Матушка, гостившая летом в Хмелите у Грибоедова, предлагала приехать и поселиться с ним – Иван вежливо отказался. Он любит ее почтительной сыновней любовью, но они совершенно разные люди. Мать мучила бы его рассказами о разных Дунечках, Улиньках и Вареньках на выданье, способных стать хозяйкою в Жукове, о Паскевичах[114], которых можно попросить замолвить словечко за Ивана, чтобы он снова вернулся на службу, вмешивалась бы в его дела и посылала бы за его спиной подарки к Рождеству «нужным людям». То есть старалась бы устроить его жизнь, как ей хочется, говоря при этом, что ей самой ничего не нужно, а она лишь печется о благе сына. Как она может знать, что для него благо, а что зло, если совсем не понимает его, а судит только по себе?
В конце прошлого века тридцатилетний Бенжамен Констан доказывал старику Канту, что абсолютные истины нужно опосредовать, иначе они принесут обществу больше вреда, чем пользы. Человечество еще не доросло до идеалов, бесчестным людям выгодно иметь дело с честными людьми. Мы же теперь тщимся доказать нашим старикам, что придерживаться идеалов в жизни возможно и что очистившийся человек обязан блюсти свою чистоту, несмотря ни на что…
Аракчеев не остался даже до конца смотра. Всех разругал и запретил штаб- и обер-офицерам на четыре года подавать в отставку и домовые отпуска. А просьбы-то уж три месяца как поданы в установленном порядке! Все ждали с часу на час развязки с постылою службою! Только батальонный командир не подавал, сам-друг с адъютантом.
Все прошения вскорости вернули – со строгим выговором батальонному командиру за то, что представлял их.
