Ровно через полгода все было кончено; Александр получил ликующее письмо от Шатобриана и зачитал его вслух на торжественном обеде в лагере под Тульчином, после смотра и маневров: «Государь! Испания и Португалия освобождены: две революции прекращены одновременно; два короля вновь возведены на троны… Вам, государь, как вдохновителю Союза, должны быть в известной мере приписаны эти удивительные успехи!» В таком случае, пусть припишет себе и другие – казни и репрессии, которые не замедлят обрушиться на испанских патриотов. Герцог Ангулемский заранее потребовал у Фердинанда VII согласия на общую амнистию, когда он вернет себе полноту власти, но монархи забывают свои обещания так же быстро, как раздают их. Что в Испании, что в России…
За одно лишь упоминание о конституции теперь могут обвинить в государственной измене и подрыве устоев. После показательной порки, устроенной Руничем, Петербургский университет получил «кафедру конституций» (английской, французской и польской) для их разоблачения. Из-за слова «конституция», написанного мелом на доске каким-то гимназистом в Вильне, раздули целое «дело филаретов и филоматов»[115]: выявили больше сотни бывших студентов, читавших друг другу свои сочинения и помогавших в складчину неимущим товарищам, – зачем они изучали польскую историю и словесность? – и, хотя их общество давно распалось, несколько месяцев продержали под арестом, а потом выслали на жительство в российские губернии или отправили рядовыми на Кавказ.
Эту басню Крылова переслал в Киев Вяземский. В ней Лиса присоветовала Льву дать в пастухи к пестрым овцам волков: тогда их род «сам собой переведется» и, «что б ни сделалось, ты будешь в стороне»…
Князь Петр забросил поэзию и пишет теперь прозу. Его статья о «Кавказском пленнике» Пушкина в «Сыне Отечества» начиналась так: «Неволя была, кажется, музою – вдохновительницею нашего времени». Цензор придрался к этой фразе, но Вяземский возразил ему: нельзя же переменить «неволю» на «вольность», выйдет еще хуже!
Прошлой осенью кто-то пустил слух, будто Пушкин умер, и ему пришлось слать письма всем друзьям, подтверждая, что он жив. Александр Тургенев исхлопотал ему перевод из Кишинева в Одессу, к Михаилу Воронцову, назначенному генерал-губернатором Новороссии. Пушкин, кажется, доволен; много пишет, взялся за роман в стихах… Все лучшее общество теперь уезжает весною в Крым, покинув Петербург, так что на юге больше не скучно. Воронцов обещал давать досуг его таланту, употребляя при этом по службе, чтобы спасти его нравственность, но вряд ли граф будет так же снисходителен к genus irritabile vatum[116], как добряк Инзов. Пушкин ведь только говорит, что хочет остепениться, а сам вновь начнет шататься по кабакам, волочиться за чужими женами и оскорблять их мужей. Из скольких передряг Инзов выпутал его в Кишиневе! Пушкин не знает удержу. Однажды он заявил даже Орлову, сидя за его столом: «Vous raisonnez, Général, comme une vieille femme»[117]. Стерпеть этого никак было нельзя, тем более при всех; Орлов ответил тогда: «Pouchkine, vous me dites des injures; prenez garde à vous»[118]. Тот понял, что это не шутки, и побледнел, но если бы дело дошло до дуэли… Дуэли Пушкина обычно оканчивались примирениями или выстрелами на воздух. Всегда ли так будет?
Тургенев, пристроив его в Одессу, отнюдь не вздохнул с облегчением. Его хлопоты добром не кончаются: добился для Вяземского места в Варшаве – тот навлек на себя опалу, отправил Батюшкова в Неаполь – тот сошел там с ума, что-то станет с Пушкиным? За Кюхельбекера, которого выслали за дуэль из Тифлиса в смоленское имение его сестры, он и просить не стал. Кюхельбекер хочет жениться на дальней родственнице Пушкина, но свадьбу то и дело откладывают, поскольку у жениха, который пишет в деревне трагедию о Тимолеоне, вовсе нет денег… Остается надеяться, что любовные неурядицы не доведут его до помешательства. Ах, Батюшков! Генерал Раевский сильно огорчился, узнав о том, что приключилось с его «господином поэтом», и Орлов, видевший его прошлой зимой в Симферополе, не мог сообщить тестю ничего утешительного: Константин покушался на свою жизнь… Сейчас его перевезли в Петербург, под присмотр родственницы Муравьевых-Апостолов.
