– Будем уповать на то, что нам сей приказ исполнять не придется, – сказал Инзов, когда молчание слишком затянулось. – Народ здесь смирный – молдаване, болгары, да греки, да евреи…
Глядя в его добрые глаза, Орлов отринул скрытность и откровенно заговорил о том, что оглушило его утром за чтением бумаг: прежнее начальство вверенной ему ныне дивизии ввело в ней смертную казнь! В мирное время это недопустимо, целой России эта казнь неизвестна, даже бунтовщикам из Чугуева смертный приговор заменили шпицрутенами, но в 16‑й дивизии ею карают за побег! Потому что солдаты бегут – дезертируют, когда и войны нет, а с нею – страха перед смертью или увечьем от руки неприятельской. Значит, их страшат смерть и увечье от рук соотечественников! Собственных командиров! Какие тут примешь меры понуждения, если волнения возникнут в самой армии?.. Инзов молчал, печально моргая.
Через пару дней из Варшавы доставили посылку: Асмодей исправно снабжал Рейна французскими газетами. Несколько заметок были отчеркнуты нетерпеливым карандашом. Орлов узнал, что месяц назад в Королевстве обеих Сицилий произошла революция, восставшие войска во главе с генералом Пепе вступили в Неаполь.
Гульельмо Пепе! Не тот ли это полковник, что вел в убийственно храбрую атаку жаждавшую славы молодежь при Малоярославце? Да-да, тот самый! Теперь он смог объединить вокруг себя семь тысяч карбонариев, чтобы принудить короля Фердинанда принять такую же конституцию, как в Испании.
В газетах неаполитанскую революцию называли жалким подражанием испанской, а карбонариев – марионетками в руках испанских кукловодов, руководящих ими из Мадрида. Английский резидент в Неаполе удивлялся тому, что процветающее королевство, находившееся под кротким правлением, пало перед шайкой инсургентов, которую три роты хороших солдат уничтожили бы в одну минуту. «Каждый офицер теперь хочет быть Квирогою, – писал он, – и слово “конституция” производит на всех чародейственное влияние. Мы не должны себя обманывать: дело не в конституции, а в торжестве якобинства, то есть войны бедности против собственности; низшие классы выучились сознавать свою силу».
На отдельном листке Вяземский переписал для Орлова слова песенки, которую в Париже распространяли тайком:
«А что в России? – подумал про себя Михаил Федорович. – За Квирогами и Риего дело не станет, но где взять тысячи солдат, которым известно, что такое конституция?»
