Они немедленно пустились в путь под низко нависшими, почти зимними тучами. Якушкин был невероятно возмущен произволом заседателя. Верно, это он из мести! Воспользовался его отсутствием… У жуковского помещика часто случались столкновения с земской полицией: еще ни разу не бывало, чтобы отправка крестьян на какие-либо работы обошлась без притеснений в их отношении и хлопот с его стороны. Забирали людей строить дороги на месяц и держали там шесть недель, а то и больше; требовали подводы под проходившие военные команды, потом оказывалось, что подвод пригнали больше, чем нужно, заседатель удерживал крестьян в отлучке дня три и отпускал ни с чем, не оплатив им прогоны. Если нужны были лошади на почтовые станции, под проезд важных особ, то двадцать лошадей, указанных в предписании министра, превращались в тридцать в распоряжении генерал-губернатора, губернатор требовал уже сорок, а земский суд – шестьдесят, причем с исправной упряжью, прилично одетыми возчиками и дневным фуражом! Со временем Якушкин совсем перестал исполнять предписания земской полиции, хотя и рисковал подвергнуться за это взысканию. Но в том, что касается рекрутского набора, он совершенно чист: указ был о сборе четырех рекрут с каждых пятисот душ, Иван должен был представить одного, он оплатил квитанцию, чтобы никого из своих людей не отдавать, и предъявил ее уездному начальству. Правда, он и у начальства на подозрении: слывет либералом и карбонари. Отучил крестьян кланяться ему в ноги и ломать перед ним шапку, когда он сам в шляпе! Разрешает девкам ходить к реке за водой через господский сад! Во всякий час допускает мужиков до себя! Внушает им непозволительные мысли о человеческом достоинстве и самостоятельном суждении! Учит грамоте крестьянских детей!
Фонвизин слушал его излияния сочувственно. О многом он уже знал, как и о проекте Якушкина освободить своих крестьян, из которого ничего не вышло. В прошлом году Иван написал прошение министру внутренних дел Козодавлеву, изъявив желание перевести в вольные хлебопашцы крестьян из трех принадлежащих ему деревенек. Он намеревался сохранить за мужиками их дома, скот, лошадей, огороды и выгоны, да еще и по девяти десятин земли к каждой деревне с посеянным на ней хлебом, не требуя от них за то ни платы, ни работы. Если же этого им будет недостаточно для пропитания, то они смогут нанимать нужное им количество земли у него самого или у других помещиков. Из министерства дело спустили на рассмотрение губернского предводителя дворянства, затем Якушкин ездил объясняться к уездному предводителю. Все чиновники говорили, что двадцати семи десятин слишком мало для пропитания крестьян и платежа государственных податей; Якушкин должен заручиться согласием своих мужиков и обговорить с ними условия, на каких они будут готовы обрести личную свободу. Якушкин собрал крестьян и долго с ними толковал, расписывая все возможности для независимых людей: можно уйти на более плодородные земли или вовсе переменить образ жизни, обучиться какому-нибудь мастерству, добывать себе пропитание промыслами, заняться торговлей… Выслушав его со вниманием, мужики спросили только, будет ли принадлежать им земля, которую они пашут ныне, а когда он ответил, что владеть землей будет он, махнули рукой: пусть уж остается все по-старому – «мы ваши, а земля наша».
Иван не сдался, уповая на пословицу «Терпение и труд все перетрут». Со временем крестьяне осознают, что располагать своей жизнью гораздо выгоднее, чем быть привязанными к земле. Пока же ему требовалось переубедить чиновников из департамента, что запрет освобождать крестьян без земли устарел. После Рождества Якушкин поехал в Петербург, Николай Тургенев дал ему письмо к директору Джунковскому.
