Они проговорили втроем до самого вечера. Бедная Россия! Как спасти ее? Даже объединив усилия всего Общества, сделать можно не так уж и много. Вот, например, собрали денег на выкуп стихотворца Сибирякова, вынужденного служить своему барину кондитером, – десять тысяч рублей! Немыслимая сумма! «Ревизскую душу» можно купить за двести, хотя ныне в газетных объявлениях избегают слова «продается» и пишут: «предлагается в услужение». Корыстолюбие подлеца-помещика только взыграло от того, что за дворового ходатайствовал сам Милорадович. Федор Глинка, который вместе с братьями Тургеневыми рассылал письма по всей России, прося честных людей помочь благому делу, теперь по утрам пьет воду вместо чаю, потому что на чай у него денег нет. Кстати, он ушел от Милорадовича, который слишком уж потакает правителю своей канцелярии – взяточнику и притеснителю купечества. Михаил Андреевич неутомимо подсылает к Глинке парламентеров, предлагая прежнюю службу и дружбу, но Федор пока упирается: душа его слишком настрадалась, нет больше сил ежедневно находиться среди волков в овечьих шкурах. Он просит назначить его главным инспектором военно-сиротских отделений и хочет заняться сочинением книг для кантонистов[27] и солдат, чтобы давать их душе здоровую пищу вместо того чтения, которое доступно им сейчас, – лубков о Еруслане Лазаревиче да сказок о Ваньке Каине или чёрте, обернувшемся слугой Притычкиным… Ну, помогут они десятку, пусть даже сотне несчастных – а их миллионы, добьются наказания для одного мерзавца – а их тысячи! Случись беда с ними самими – бывшие командиры не заступятся: убоятся черноты неспособности[28], соседи только возрадуются: «Поделом дураку!» – и бросятся переносить межевые столбы, разве что мужики вздохнут и перекрестятся: «Хороший был человек, храни его Господь…» И все же надо сделать все возможное для сохранения Общества и не отчаиваться. Генерал Орлов из Киева, прислав Тургеневу деньги на Сибирякова, спросил: «А кто выкупит нас?» Тот ответил: «Надеюсь, что дети наши»…
Фонвизин поехал дальше в Москву, Якушкин возвратился в Жуково. Дорóгой он размышлял об этом самородке, своем тезке, на выкуп которого сам пожертвовал сто рублей. Первый его владелец, помещик из Рязани, имел в этом городе свой крепостной театр, декорации для которого писал старший брат Сибирякова. Ивана же он отправил учиться в Москву – сначала в народное училище, где мальчик пристрастился к чтению, а затем в кондитерскую. Все, как планировал сам Якушкин для своих учеников! Вернувшись в Рязань кондитером, Сибиряков, однако, убедил своего барина сделать его актером, продекламировав ему наизусть целую роль из какой-то драмы. Вышло так, как ему мечталось, но в двенадцатом году разорившийся барин продал его подполковнику Маслову, который взял Ивана с собой в заграничный поход. В походе Сибиряков выучился немецкому, писал стихи, прославлявшие подвиги русских воинов, сочинил даже любовную драму. Доброжелательно настроенные к нему офицеры предлагали помочь ему в том, чтобы не возвращаться в отечество и в крепостное состояние (сколько солдат осело тогда во Франции!), однако он не пожелал. Маслова избрали губернским предводителем дворянства. Как раз в тот год через Рязань проезжал государь; Сибиряков подстерег у лестницы флигель-адъютанта и передал ему свои стихи. До государя они, правда, так и не дошли, зато их прочитали Жуковский, Тургеневы, Федор Глинка. Павел Свиньин написал статью о Сибирякове – «Природный русский стихотворец»; ее перепечатал «Вестник Европы», потом «Отечественные записки». Сказать по правде, вирши Сибирякова были хороши только для любителя, хотя и выигрывали на фоне того вздора, какой печатали за свой счет богатые рифмоплеты. Князь Вяземский посвятил ему прекрасные стихи:
