– Да. Он спросил меня, бывал ли Греч в Швейцарии; я отвечал утвердительно. Этого оказалось довольно, чтобы провести связь между неким комитетом, якобы учрежденным в Швейцарии для возмущения Европы, пребыванием там Греча, ланкастерскими школами и неповиновением солдат, усвоивших из этих школ революционные мысли.
– В нашем полку никакой школы не было, только училище для солдатских дочерей!
– Qui veut noyer son chien, l'accuse de rage[36]. А уже на лестнице меня догнал князь Волконский[37] и запретил именем государя передавать наш с ним разговор князю Меншикову, у которого я остановился в Троппау.
– Меншикову? Генерал-квартирмейстеру Главного штаба? Но почему?
– Я полагаю, из-за его острого языка, об который уже обрезался Аракчеев. Но главное – чтобы за границей не узнали, что и в России желают свободы.
Ермолаев забросал Чаадаева вопросами о том, что слышно о революции в Неаполе и будет ли война. Тот отвечал ему сдержанно, поскольку знал очень мало – лишь то, что удалось узнать за пару дней из газет и официальных сообщений, вычленить из разговоров, намеков, многозначительных взглядов. Судьбами Европы вершит теперь Меттерних; Александр Павлович совершенно подпал под его влияние и способен лишь слабо спорить, прежде чем согласиться. Австрийский канцлер изложил виды своего двора: каждое правительство имеет право вмешиваться в дела чужого государства, если произошедшие в нем политические изменения чреваты потрясением основ. В пятнадцатом году король Фердинанд заключил с Австрией секретный договор, обязавшись не допустить в Королевстве обеих Сицилий никакой перемены, противной древним монархическим учреждениям; теперь император Франц готовит оккупационную армию, чтобы помочь своему кузену сдержать слово, и надеется на поддержку союзников – России и Пруссии. Англия как конституционная держава могла бы возразить против вторжения, но англичане ставят превыше всего свои интересы, а формы правления на континенте им безразличны. Единственным, кто возвысил свой голос против желания Австрии навязывать свою систему Италии, оказался французский посланник при петербургском дворе Ла-Ферроннэ; он говорил всем дипломатам в Троппау, что конституционные государства, к коим принадлежит и Франция, ни в коей мере не должны оказывать содействия Австрии в утверждении ее принципов. Идеи сокрушаются нравственной силой, а не силой оружия! Противиться же волеизъявлению народов значит побуждать их к мятежам; движение австрийских войск к Неаполю, на юг Италии, может вызвать революцию на севере. Каподистрия был с ним согласен и готовил мемуар о том, что, прежде чем прибегнуть к силе, надобно исчерпать все возможности для решения дела миром. Весьма вероятно, что новое неаполитанское правительство согласится уступить королю, истребить революционные общества и установить порядок, который соответствовал бы истинному народному желанию, если предложить ему такие условия. Граф заявил, что скорее отрубит себе руки, чем подпишет объявление несправедливой войны, и царь склонялся к тому же мнению… Лишь бы семеновская история не повлияла на его решение!
Заговорили о революциях – об испанской, свершившейся без пролития крови и доказавшей, что такое возможно, и о том, дождемся ли мы или дети наши подобного в России…
– Все политические революции в Европе были, по сути, революциями нравственными, – убежденно говорил Чаадаев. – Новое общество двигалось вперед под влиянием мысли, интересы следовали за идеями, но никогда им не предшествовали. А нам всем не хватает… последовательности в уме, логики, устойчивости. Лучшие идеи цепенеют в нашем мозгу, потому что они лишены связи и последовательности. Французов упрекают в легкомыслии, однако легкая манера постигать вещи не исключает ни глубины, ни широты ума; мы же неповоротливы умом, но при этом… беспечны. Да-да, беспечность – то самое начало, которое, с одной стороны, делает нас отважными, возвышая в глазах иностранцев, а с другой стороны, лишает нас глубины и настойчивости. Безразличие к превратностям жизни вызывает в нас равнодушие к добру и злу, к истине и лжи. Физическая отвага и душевная лень! Неспособность к самосовершенствованию и нежелание его! Конечно, я не утверждаю, что среди нас одни пороки, а среди европейцев одни добродетели, избави Бог. Но почему же мы не извлекли никакой выгоды из нашего срединного положения между Востоком и Западом? Опираясь одним локтем на Китай, а другим на Германию, мы должны бы были объединить в нашей цивилизации историю всего земного шара, а мы ничему не научились. Мы ничего не взяли у мира и не дали ему ничего, не внесли ни единой мысли в массу человеческих идей и исказили все, что смогли уразуметь из движения вперед человеческого разума…
