Полицейские бесцеремонно орудовали в кабинете, выдвигая ящики стола и секретера, выгребая их содержимое и увязывая в тюки дневники, записки, частные письма, планы устройства харьковского имения, устав Филотехнического общества, тяжебные дела, квитанции, счета, контракты… Когда из лакированной шкатулки, инкрустированной перламутром, извлекли три собственноручных письма императора Александра, Каразин рванулся, чтобы выхватить их из рук у агента, но обер-полицмейстер отобрал и их, положив в отдельную коробку.
Медвежья физиономия Василия Никаноровича временно утратила сходство с хозяином леса: близко посаженные глаза растерянно моргали, толстый нос то и дело хлюпал, и его приходилось утирать платком. В коридоре белело испуганное лицо Сашеньки. Услышав, как обер-полицмейстер сказал Каразину: «Собирайтесь!», она разрыдалась.
– Не требуют ли меня по пасквилю, найденному на улице под окнами? – спросил Василий Никанорович, озаренный внезапной догадкой. – Право, я о том ничего не знаю! На улице много бывает людей, какие могли бы его подбросить.
Но ему повторили лишь то, что он уже слышал: государь прислал из Троппау приказание арестовать его и заключить в Шлиссельбургскую крепость, генерал-губернатор лишь исполняет высочайшую волю.
Заплаканная Сашенька ждала в гостиной вместе с детьми. Годовалую Феодосию оставили с кормилицей, Пелагея находилась в пансионе, зато мальчики выстроились по ранжиру, чтобы проститься с отцом. Серьезный Васенька по-взрослому пожал ему руку, Егорушка и Филадельф позволили себя обнять, Шура наивно спросил, привезет ли папенька ему подарков, а четырехлетний Николенька прятался за юбку няни. Сашенька перекрестила мужа.
– Совесть моя чиста, – сказал он ей дрожащим голосом, стиснув в своих ладонях ее похолодевшие руки. – Я – священная жертва. Будем молить Бога, чтобы… Государь скоро вернется, и…
Не докончив, он вышел в прихожую, смаргивая слезы.
Кибитка стояла у подъезда; усатый пристав обвязался башлыком, напоминавшим собой монашеский куколь; от него несло вином. Махнув напоследок рукою Сашеньке, чтобы шла в дом, а то еще простудится, Каразин подобрал полы шубы и уселся рядом с приставом. «Трогай!»
Государь приказал… Значит, труды Каразина не пропали втуне – граф Кочубей передавал его записки государю или хотя бы извещал о них. Не того ли он и добивался с тех самых пор, как ему было запрещено писать на имя императора? Священная жертва… Ему уже пришлось однажды пострадать за правду – двенадцать лет назад. Арест тогда продлился всего неделю, зато он на долгих десять лет был отлучен от столицы. И в этот раз будет то же: Каразин не мятежник, не изменник, сурово с ним не поступят, из крепости скоро выпустят, однако снова отправляться в ссылку, в деревню? Начинать все сызнова? Ведь он уже не мальчик – сорок семь лет…
Да, он писал слишком смело, но разве долг верноподданного состоит не в том, чтобы говорить царю правду? Они с государем почти в одних летах; в тех семи тетрадях, которые Каразин, торопясь, посылал Кочубею одну за другой с начала осени, не дерзости заносчивого юнца и не брюзжание выжившего из ума старика, а добрые советы опытного человека. Вернувшись наконец-то в Петербург из Харькова, он явственно узрел, что все пребывают в ослеплении. Учителей видят во французских либералах! Молодые люди первых фамилий восхищаются французской вольностью и не скрывают своего желания ввести ее в своем отечестве. В собраниях и сочинениях толкуют о каких-то правах человека, свободе совести, которые, к счастью, у нас невозможны, однако дух этот все более и более заражает все сословия. А кроме того, нет ни одного важного правительственного места, в котором не оказалось бы иностранцев, не привязанных к России ничем, кроме жалованья, и не имеющих с русскими ничего общего! Как смогут они хорошо исполнять свои должности, не понимая вверенного им народа? Однако государь доверяет их словам, не подкрепленным никакими вещественными доказательствами! Да и откуда им взяться, если в правительстве нет департамента статистики? А Каразин мог бы возглавить этот Департамент и без лишнего шуму, под предлогом одних только статистических обозрений открыл бы тысячи важнейших злоупотреблений, вовсе не известных правительству. А если бы граф Кочубей согласился составить Общество добрых помещиков с целью направить дворянство к улучшению участи поселян, минуя республиканские проекты и ограничив крайности помещичьего произвола законными рамками, Каразин смог бы стать там правителем дел, и тогда это Общество присматривало бы за всеми остальными – вольными, явными, но также и тайными. Польза была бы неоценимой! Введение военных поселений, противоположных человеколюбивым чувствам государя, раздражает народ против правительства, между тем войска начинают сближаться с народом, недалеко то время, когда солдаты, как только правительство захочет употребить их против мужиков, перейдут на их сторону. Вот это и можно было бы предупредить!
