Аракчеевщина расползалась по России черным липким пятном, достигнув своими щупальцами и Польши, еще дышавшей воздухом свободы, хотя и только через форточку. Великий князь Константин ввел цензуру, заставив Станислава Потоцкого, министра просвещения, скрепить это постановление своею подписью. Кого-то уже арестовали, у кого-то что-то отняли… Тронную речь царя на открытии сейма в сентябре и речь депутата Викентия Немоевского во время дебатов распространяли в тайных списках; Фонвизин раздобыл их и дал прочитать Якушкину. «Дух зла, – вещал Александр, – покушается водворить снова свое бедственное владычество; он уже парит над частью Европы, уже накопляет злодеяния и пагубные события». Способ противостоять им он видел в «насильственных средствах для восстановления порядка», напоминая, что ввел конституцию «по своему усмотрению». Немоевский же возражал на это, что конституция есть собственность народа и король не имеет права ни отнять, ни изменить ее. «Мы уже лишились свободы печати, нет у нас неприкосновенности личности; право собственности нарушается; наконец, теперь хотят отнять у нас ответственность министров, – возмущался он с трибуны. – Что же останется от всей конституции? Stat magni nominis umbra[39]»… Оскорбленный Александр заявил депутатам, что они сами противятся восстановлению своего отечества, и, отправляясь на конгресс самодержцев, дал младшему брату carte blanche[40]. В Петербурге ожидают его возвращения, которое ознаменуется уничтожением некогда любимого им полка. Будет еще одна «тень великого имени»… Да и сам Александр уже пережил славу освободителя Европы. Вместо волшебного фонаря с яркими картинками будущего России явили театр теней прошлого!
Неожиданное изменение местности и открывшиеся вдруг живописные картины отогнали мрачные мысли. Проезжая дорога шла теперь берегом реки, под нависшими над ней скалистыми утесами. Каменка! Деревянная церковь казалась довольно новой, а за нею, на возвышении, стоял большой двухэтажный дом, окруженный парком.
Выбравшись из своей тележки, Якушкин в нерешительности остановился во дворе, не зная, куда ему идти и как быть.
– Te voilà donc, mon cher![41] – услышал он радостный возглас.
Раскинув руки, к нему бежал с крыльца Пушкин в расстегнутом сюртуке. Якушкин вмиг очутился в его объятиях и в коконе из оживленной болтовни:
– Comme je suis heureux de te voir![42] Ты мне расскажешь обо всех наших, а то в благословенную Бессарабию новости приходят вялеными и сушеными. Его превосходительство изволили включить тебя в свою свиту? C'est le seul homme qui soit heureux à force de vanité[43]. И pater conscript[44] с ним, я полагаю? Охотников, кто же еще. Они и тут зачнут толковать о политической экономии. А я уже третий день здесь; Давыдовы – милейшие люди, ты им знаком? Я тебя представлю. Ты очень вовремя: сегодня будет бал. Ты не танцуешь? Напрасно, а впрочем, все равно: женщин мало.
Тараторя без умолку, Пушкин тащил Якушкина с собой через нескончаемую череду комнат, где суетились люди: хозяева недавно отобедали, из столовой убирали посуду; в гостиной с шумом бегали дети, за маленьким мальчиком гонялась няня; большую залу украшали к балу, в буфетной маячили спины лакеев…
– Ах, душа моя, как счастлив я был в Юрзуфе! – продолжал Пушкин. – Полуденное небо, прелестный край: горы, сады, кипарисы, море – жизнь, которую я так люблю и которой никогда не наслаждался! Я там почувствовал себя неаполитанским лаццарони. А когда мы переехали горы, то первый предмет, поразивший меня, была береза – северная береза! Веришь ли: сердце мое сжалось, я уже тогда затосковал по вольному югу, хотя еще не покинул Тавриды. И меня тотчас посетили рифмы! Я думал стихами. В Бахчисарай приехал больной, в Бессарабию вернулся в лихорадке… Что наши, что Пётр Чедаев, видел ты его? Все такая же кокетка? Я не в укор ему говорю; быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей. Что слышно в Петербурге?
процитировал на память Якушкин. Пушкин резко остановился.
– Откуда ты знаешь?
На лице его отразились смущение и радость.
В следующей комнате им наконец-то попались хозяева – братья Давыдовы, совершенно не схожие между собой. Тучный, солидный Александр был не меньше чем двадцатью годами старше сухощавого Василия с лихо закрученными гусарскими усами.
– Мой друг Иван Якушкин, смоленский помещик и несбывшийся Брут, прошу любить и жаловать, – объявил Пушкин.
«Откуда он знает? Кто мог ему сказать?» – ожгла Якушкина тревожная мысль. Сделав вид, будто поддерживает шутку, он поклонился, щелкнув каблуками.
– Наслышан, наслышан! – Василий Давыдов протянул ему руку, широко улыбаясь.
Якушкин улыбнулся в ответ, пожимая ее; Охотников предупредил его, что младший Давыдов – «наш».
– Vous devez avoir une de ces faims, – учтиво осведомился Давыдов-старший. – Non, non, non, le refus ne sera pas toléré![45]
