Но прежде гостя отвели представиться матушке, которая праздновала сегодня день своего ангела, – дородной, величавой седой старухе в чепце, сохранившей все манеры богатой и умной барыни. У кресла Екатерины Николаевны стоял генерал Раевский – сын ее от первого брака; Василий Давыдов представил ему Якушкина как своего давнего приятеля. Выходя от именинницы, они столкнулись в дверях с долговязым молодым человеком в круглых очках, с большим извилистым ртом и изжелта-карими глазами, – это оказался старший сын генерала, полковник Александр Раевский. «Присмотрись к нему, он будет более чем известен!» – шепнул Пушкин, вызвавшийся проводить Якушкина во флигель. Александр Давыдов пришел лично попотчевать припозднившихся гостей: ему нравилось, когда люди кушают с аппетитом. Через полчаса Якушкин уже чувствовал себя как дома.
Ему, однако, не давали покоя слова Пушкина о Бруте. Располагаясь отдыхать в комнате, отведенной ему во флигеле, Иван силился вспомнить подробности той истории трехлетней давности.
Это было в сентябре. Александр Муравьев созвал всех на свою квартиру в Хамовниках и зачитал вслух письмо от Трубецкого. Там были собраны петербургские слухи: будто бы царь намерен присоединить к Польше некоторые земли, отделив их от России, и перенести столицу в Варшаву. Начались толки о бедственном положении отечества под скипетром Александра. «Он давно влюблен в Польшу!» – сказал Сергей Муравьев-Апостол. Никита Муравьев предложил бросить жребий, чтобы решить, кто оборвет несчастное царствование; тогда Якушкин заявил, что они опоздали: он решился принести себя в жертву без всякого жребия и никому не уступит этой чести. Царская фамилия сейчас в Москве по случаю годовщины коронации; Якушкин пойдет к Успенскому собору, взяв с собой два пистолета, и разрядит один в Александра, а другой в себя. Это будет не убийство, а поединок на смерть обоих.
Он вдруг ясно вспомнил свои чувства в тот момент, точно испытал их снова. Покров воображения, скрывавший истину, с треском разорвался. Пока Якушкин в возбуждении ходил по комнате, изредка прерывая свое хождение вопросом: «Да верно ли это?», душа его была возмущена не коварством Александра, горела не от неприязни к полякам, страдала не от неопределенности судеб отечества. Телания! Она уверяла, что вовсе не желает брака с Нарышкиным, хотя и не сможет противиться воле отца, однако недвусмысленно дала понять, что Якушкин должен оставить всякую надежду стать ее мужем, сознавшись, что напрасно давала пищу этой надежде. «Я цветами украшала свою жертву, чтобы затем своей же рукой заклать ее» – так она написала ему. Он уже был принесен тогда в жертву! Сердце это знало, но разум противился бессмысленности этого заклания. Вот почему, когда наконец-то сыскался raison, достойная причина пожертвовать собою, его решение принесло ему успокоение. Фонвизин умолял его не давать лихорадочных обетов, которые завтра покажутся ему безумными; Якушкин доказал ему, что совершенно спокоен, обыграв его в шахматы.
За три месяца до сентябрьской сходки Мишель горячо поддержал его, когда Якушкин хотел отправить картель Нарышкину, уже уехавшему в Париж, в корпус графа Воронцова. Телания упросила его не доводить дела до дуэли, опасаясь огласки и скандала. Теперь же верный друг целую ночь не давал Якушкину спать, со слезами на глазах уговаривая отказаться от задуманного: а вдруг пистолет даст осечку и он не убьет себя? Его схватят и поведут на эшафот! Якушкин был непоколебим. На другой день вечером те же лица собрались уже у Фонвизина и принялись уверять Якушкина, что все написанное в письме может быть и неправдой, а смерть императора в настоящую минуту не принесет пользы отечеству. Наконец, ему прямо объявили, что своим упорством он погубит Военное общество, не дав ему осуществить своих целей. Он отвечал с досадой, что если они сегодня верят одному, а завтра другому, то он к их Обществу более не принадлежит…
Постойте-ка. А если бы в самом деле бросали жребий? И вытащил бы его, допустим, Фонвизин? Якушкин стал бы умолять его уступить эту честь ему! Наверное, Мишель тогда понял или почувствовал, что его друг просто ищет смерти…
Телания не вышла за Нарышкина: он разорвал помолвку и женился в Париже на дочери Ростопчина. (Бывший градоначальник Первопрестольной предпочел жить в столице Франции, где его считали героем, а не в спаленной им Москве.) Это произошло в июле прошлого года, а в августе к Телании посватался Шаховской, и она сказала «да»…
Шаховской! Он был тогда в Хамовниках! Кто еще? Александр и Никита Муравьевы, Матвей и Сергей Муравьевы-Апостолы, Мишель Фонвизин… Пожалуй, все. От кого же Пушкин узнал об этой истории? Ведь он намекал на нее!
