А может быть, и на другое. Несколько месяцев спустя Якушкин познакомился у Фонвизина с Павлом Граббе, у них нашлась общая страсть – древняя история. Схватив со стола книгу Плутарха, Якушкин прочел вслух несколько отрывков из писем Брута к Цицерону: «Предки наши полагали, что мы не должны терпеть тирана, даже если он наш отец», «иметь больше власти, нежели законы и сенат, – этого права я не признал бы и за отцом своим», «не существует столь выгодного рабства, ради которого я свернул бы со стези свободы»… Брут сердился на Цицерона за то, что тот расточал чрезмерные похвалы честолюбцам и интриганам, скомпрометировавшим себя при разных правительствах. Услышав это, Граббе воспламенился, позвал своего человека и велел отложить экипаж, отказавшись от намерения ехать с визитом к Аракчееву… Нет, вздор. Граббе с Пушкиным не знаком.
Со стороны большого дома донеслись отголоски фортепиано и скрипки – верно, начинались танцы. Из ближайшей части приехали несколько улан, из соседних поместий – восемь танцующих дам. Якушкин отговорился усталостью после дальней дороги; он никогда не был охотником до танцев. За окном уже стемнело, но он не стал зажигать свечу: во тьме лучше думалось. Семен постелил себе на полу, лег и уже похрапывал – привык засыпать сразу, как только появится такая возможность.
Пестель как-то рассказал Якушкину о своем знакомстве со стариком Паленом. Это было в Митаве, года три или четыре назад. Они сошлись довольно близко и говорили откровенно: в убийце императора Павла Пестель угадал человека, способного понять его идеи… Палену было тогда лет восемьдесят. Однажды он сказал: «Послушайте, молодой человек! Если вы хотите что-либо сделать путем тайного общества, то это глупость. Будь вас всего двенадцать, двенадцатый непременно вас выдаст! Поверьте моему опыту; я знаю свет и людей».
В Союзе Благоденствия уже две сотни членов. Возможно, что кто-то из состоявших в прежнем тайном обществе рассказал о «заговоре в Хамовниках» новому товарищу, тот – другому… Предложение Пестеля о клятве в неразглашении в свое время отвергли; Мишель Фонвизин и Федор Глинка напринимали новых членов, и Бурцов, и Охотников… Даже генерал Сергей Волконский, совсем недавно посвященный в тайну, принял в Общество двух человек, будучи проездом в Одессе!
А вот Александр Муравьев, напротив, вышел из Общества, хотя состоял в Коренной управе и приложил руку к сочинению Устава – «Зеленой книги». В самом начале говорилось, что цель Союза Благоденствия – противодействовать злонамеренным людям и споспешествовать благим намерениям правительства. Последнее было написано в рассуждении возможных арестов и обысков; в благие намерения правительства никто более не верил.
Кто знает, как бы все повернулось, если бы Якушкин все-таки пошел тогда в Кремль… Пощаженный им Александр назначил в январе восемнадцатого года парад для всего гвардейского отряда. Погода была прегадкая, унтер-офицеров на линиях поставили неверно, парад не удался, венценосный капрал пришел в ярость и нашел козла отпущения – посадил Александра Муравьева под арест на главную гауптвахту. Муравьев был начальником штаба. Возмущенный несправедливостью этого поступка, он подал в отставку; ему было отказано. Тогда он представил царю свою записку о крестьянском вопросе в ответ на мемуар Николая Вяземского (кузена князя Петра). Калужский предводитель дворянства предлагал собрать в одной из столиц дворянских депутатов, которые поведают царю нужды свои, дабы тот принял необходимые решения к истинной пользе государства, а до тех пор – «бодрствовать в поддержании ныне существующего порядка вещей». Всем было ясно, что поборники вольности дворянской хотят воспользоваться ею для сохранения рабства, то есть отказать в вольности всем прочим. Муравьев так и написал в своей записке; царь прочитал и взбесился еще больше. Трубецкой сам слышал, как он воскликнул: «Дурак! Не в свое дело вмешался!» Осенью Муравьев женился на своей Pauline и все-таки добился отставки; следующей весной он уехал с женой в деревню, откуда и известил своих товарищей о том, что покидает тайное общество.
