Лицо Пушкина враз сделалось трагически печальным. Якушкин помолчал.
– Я, знаешь, в деревне стал читать книги по агрономии, – заговорил он, подумав. – И вот когда я говорю своим крестьянам, что надобно удобрять землю, чтобы снять с нее больший урожай, они только рукой машут: «Всей работы не переробишь!» Но если всего сделать нельзя, это не значит, что вовсе ничего не нужно делать. Пусть два человека из сотни ко мне прислушаются и заживут по-человечески, мне и то будет отрадно. То же относится к искусствам. Вспомни Сибирякова! Он мог бы всю жизнь печь пирожные и прислуживать за столом, а увидал какую-то драму – в Рязани, на любительском театре! Возможно, то была даже какая-нибудь дрянь, пьеска Коцебу, какую ты и смотреть не станешь! – увидал, возгорелся любовью к театру и сделался стихотворцем, стал читать, думать, стремиться к большему…
Пушкин вдруг обхватил его руками, пытаясь повалить наземь; они немного поборолись, пыхтя и смеясь, потом взяли друг друга под руку и пошли гулять по саду. Александр взахлеб рассказывал о Байроне, которого открыл для себя в Крыму благодаря Николаю Раевскому и его сестрам («Все дочери Раевского – прелесть, старшая – женщина необыкновенная»), и теперь совершенно без ума от него. Поэзия мрачная, богатырская, сильная! Жаль, что английский ему пока не дается.
– Вяземский пробовал переводить с французских перекладов – не то. Я тоже пробовал – et je n'en suis pas fier[49]. Я пишу теперь новую поэмку в его духе – «Кавказский пленник». Я после тебе почитаю.
– Пленник?
– Каюсь: я дал волю воображению, но там и много правды. Мы были на берегах Кубани, на границе владений вольных горских народов, неприязненных нам. Вокруг нас ехали шестьдесят казаков – ах, какие они молодцы! Вечно верхом, вечно готовы драться, я любовался ими, – да, а за нами тащилась заряженная пушка с зажженным фитилем. Ермолов устрашил черкесов своим именем, они сейчас довольно смирны, но положиться на них нельзя. Какой-нибудь бедный офицер безопасно скачет на перекладных, отказавшись от конвоя, а вот генерал легко может попасться на аркан чеченца, надеющегося получить большой выкуп. А с нами же был высокопревосходительный Раевский! Мы путешествовали в тени опасности; ты сам не раз это испытал и понимаешь меня. Ах, как жаль, что ты не был там со мною! Quel beau pays![50] Великолепная цепь Кавказских гор; на ясной заре ледяные вершины кажутся разноцветными недвижными облаками… Я всходил на самый верх Бешту, Машука, Железной горы, Каменной и Змеиной. Сейчас, конечно, эта завоеванная земля не приносит существенной пользы России, хотя вóды мне сильно помогли – и горячие, и холодные, и серные, и кислые… О чем бишь я говорил? Ах да! Я верю в благотворный гений Ермолова: Кавказ скоро сблизит нас торговлей с персиянами и более не будет нам преградою в будущих войнах.
– В будущих войнах? Каких же?
– Ты можешь считать меня мечтателем, но для нас, быть может, сбудется химерический план Наполеона о завоевании Индии.
Якушкин пожал плечами.
В саду притаился маленький серый домик с колонками; они вошли туда. Посреди комнаты стоял бильярд, вдоль стен – книжные шкафы. Якушкин сразу направился к ним.
Почти все книги были на французском языке и расставлены по темам: сочинения Корнеля, Расина, Кребийона, Мольера и Лафонтена; рядом моралисты – Ларошфуко, Вовенарг и Лабрюйер; письма госпожи де Севинье, мемуары по истории французской и английской революций… Отдельный шкаф занимали тома Вольтера в алом сафьяновом переплете и рыжие книжки Руссо, в общей сложности около сотни. Вот и Плутарх! Рядом Карамзин, десять томов Сумарокова, изданные Новиковым, «Елисей» Майкова, трагедии Княжнина… Здесь есть даже «Вадим Новгородский», спасенный от екатерининского аутодафе! «Bibliothèque Orientale»[51] Эрбело… «Робинзон Крузо», «Жиль Блас», «Уэверли»…
– Я бы здесь поселился, – сказал Якушкин с оттенком белой зависти.
Пушкин уже вытащил из шкафа какую-то книжку и бесцеремонно улегся с нею на бильярдный стол.
С трудом заставив себя покинуть бильярдную, они вернулись к гроту, скрывавшему подземный ход, который вел прямо к главному дому. И вовремя: там уже садились обедать внизу, на половине Екатерины Николаевны.
