«А так и понимать, – подумал про себя Якушкин, – царь-либерал взялся играть роль Бога, который обретается в каких-то неведомых пределах, является только избранным, требует уповать на себя, но главное – бояться. Боятся же всегда непостижимого».
В оленьих глазах Ивана залегла глубокая печаль, причину которой понимал лишь Мишель с его чуткою душою; свисающие кончики усов придавали лицу скорбное выражение. Но отказываться от борьбы Якушкин не собирался. Крепость осаждена, однако еще не пала; нужно позаботиться о ее обороне. Встать спина к спине.
Из членов Коренной управы налицо оказалось не так уж и много. Сергей Трубецкой все еще в Париже, Сергей Муравьев-Апостол переведен подполковником в Полтавский пехотный полк и не сможет отлучиться с нового места службы, как и Матвей; Сергей Шипов, напротив, назначен командующим новым Семеновским полком, составленным из разных гренадерских рот. (Как уточнялось в приказе, он удостоился этой чести «за приведение в образцовое состояние» Перновского гренадерского полка, который его прежний командир, то есть Мишель Фонвизин, привел в «совершеннейшее расстройство».) Муравьевы не приедут, Лунин тоже… Поэтому, как только в Москву явились Орлов и Охотников, никого более ждать не стали.
Первым слово предоставили Орлову, которого только собирались принять в Общество по ходатайству Фонвизина и Пестеля. Генерал извлек из-за пазухи исписанные листки и водрузил на нос очки.
Первая, довольно продолжительная часть его речи состояла из звонких фраз, от которых уже сводило скулы. Но вот Орлов перешел к делу. La fin justifie les moyens[57] – для достижения благих целей тайному обществу дóлжно решиться на меры, которые могут показаться даже преступными. Primo: завести тайную литографию, а лучше – печатный станок, посредством которого можно было бы самим печатать статьи против правительства во множестве экземпляров и распространять их по всей России. Secundo: устроить фабрику фальшивых ассигнаций. Таким образом Общество приобрело бы огромные средства и одновременно подорвало бы кредит правительства. Произнеся в завершение несколько малозначащих слов, Орлов умолк.
Все онемели. Тургенев и Глинка вытаращились на Фонвизиных, не зная, верить ли своим ушам, Охотников переглянулся с Бурцовым, Граббе потирал пальцем нос.
– Вы, верно, шутите? – спросил Якушкин. К нему первому вернулся дар речи.
– Нимало. Решайте сами, намерены ли вы и дальше сводить все к шуткам или же у вас хватит смелости на неистовые меры. Trêve de bavardages[58].
– Неистовые? – вскочил со своего места Мишель Фонвизин. – Михайло Федорович, нам с вами не в сражение скакать. Всему свой черед. Правительству стало известно о существовании Общества; теперь со всех сторон посыплются доносы, польются потоки клеветы, а вы хотите, чтобы мы совершали противозаконные поступки! Главная наша задача сейчас – принять меры к сохранению Общества, иначе оно будет истреблено прежде, чем успеет принести сколько-нибудь пользы. Я предлагаю, напротив, вести себя как можно осторожнее, а для того разделить всех членов общества на три разряда: «незримых», то есть тайный совет, исполнителей и нововводимых…
– …ввести ритуалы, тайные знаки, клятвы, церемонию посвящения? – насмешливо перебил его Орлов. – Довольно! Если вы не хотите принять моих предложений, то я к вашему Обществу принадлежать не могу.
Якушкин вдруг ясно вспомнил блеснувшие отраженным пламенем очки Александра Раевского. Ах, вот в чем дело! Вот условие, которое жениху поставили в Каменке!
– Вы не желаете скомпрометировать себя принадлежностью к нашему Обществу – вас никто не неволит, – сказал он, глядя в упор на Орлова.
Смущение генерала подтвердило Ивану, что его догадка верна.
– Но если вы разрушите не вами созданное, то вовек того не искупите! – подхватил Охотников.
Лицо его пылало от негодования, ноздри раздувались. Якушкин понял при взгляде на него, что Константин не знал ни сном ни духом о том, что затевал Орлов, и поражен не меньше прочих; хуже того: он винил сейчас себя в недостатке осторожности и проницательности. Каждое его слово, брошенное в лицо Орлову, – совершенно справедливое, заслуженное и непредвзятое – звучало хлестко, как пощечина.
– Да это просто заговор в заговоре! – воскликнул Орлов, оказавшись один против трех.
На этих словах двери гостиной раскрылись, и на пороге появился Комаров. Настало неловкое молчание. «Давно он здесь? Что он мог слышать?» – подумал каждый про себя.
– Честь имею, господа! – сказал Орлов и вышел в двери мимо изумленного Комарова.
Мишель Фонвизин поспешил за ним, чтобы проводить до крыльца.
Остаток вечера прошел в тягостном смущении, все были удручены произошедшим. Комарова просили известить всех депутатов об общем собрании через два дня, на котором будет объявлено о решениях, принятых Коренной управой.
