По пути из Тульчина Орлов уступил просьбе Киселева и заехал с ним на пару дней в Немиров, где проводили зиму дамы Потоцкие. Sophie тверда в своей решимости, и Павел готов для нее на все. В Киеве Катенька сказала Орлову, что согласна стать его женой, дело за ее родителями. Что ж, он свое слово сдержит.
Особняк Фонвизиных чудом уцелел во время пожара, когда на противоположной стороне улицы сгорели все дома и лавки. Зато теперь на крутом спуске к Неглинной у Рождественского монастыря наконец-то разбили бульвар, как мечталось еще императрице Екатерине. Якушкин и Граббе явились в Москву первыми и поселились под гостеприимной кровлей, наслаждаясь воздухом Первопрестольной и дружеской беседой. Мишель Фонвизин с августа «состоял по армии»; его младший брат Иван подал прошение об отставке и ждал со дня на день приказа, который освободит его от службы: он собирался жениться. Со своими пышными бакенбардами, высоким лбом и от природы вьющимися волосами вид он имел самый романтический. Вскоре к ним присоединился Иван Бурцов.
Осенью в Тульчине, когда Якушкин объявил офицерам, собравшимся у Пестеля, о январском съезде в Москве для внесения изменений в Устав Союза Благоденствия, Пестель сразу вызвался ехать депутатом, но Бурцов возразил, что это крайне неосторожно. У Пестеля нет в Москве ни родных, ни какого-нибудь особенного дела; попросив об отпуске, он может навлечь на себя подозрения начальства, а то и московской полиции, тогда как сам Бурцов и Николай Комаров уже исходатайствовали себе отпуск в Москву по личным делам. Павлу, однако, очень хотелось поехать, но многие другие стали ему доказывать, что в его присутствии не будет необходимости, ведь два депутата уже есть. В конце концов, он принужден был согласиться с общим мнением, тем более что Витгенштейн собирался хлопотать о его назначении командиром Томского пехотного полка, уезжать было бы неразумно. Якушкин тогда промолчал, потому что Бурцов еще прежде уверил его, что Пестель испортит все дело своими резкими мнениями и упорством. Не полагаясь, впрочем, единственно на слова Бурцова, Якушкин поговорил с самим Пестелем – разумеется, не о поездке и не о разногласиях в Тульчине, а просто как давний товарищ. Павел прочел ему отрывки из своей «Русской правды»: об устройстве округов, уездов и волостей, а также о преобразовании Нижегородской губернии, расположенной в средине России, в столичный удел, где будет пребывать Верховное правление, с переименованием Нижнего Новгорода во Владимир в память Крестителя Руси (нынешний же Владимир можно будет назвать Клязьминым). Он был слишком осторожен, чтобы прочесть что-нибудь другое, и все же Якушкин понял из их разговора, что в республике, которую затевает Пестель, исполнительная власть превзошла бы по своему могуществу самодержавного царя. Это мало вязалось с его собственными представлениями о республике, составившимися при чтении Тита Ливия…
Николай Тургенев и Федор Глинка привезли из Петербурга тревожные вести: правительству известно о предстоящем съезде; Васильчиков учредил в гвардии тайную полицию и не жалеет для нее денег. Похоже, он уже и сам не рад, поскольку жадность побуждает агентов выдумывать то, чего не было, однако имена членов Коренной управы ему известны, это совершенно точно.
Во время вечерних разговоров в гостиной при свечах лицо Тургенева казалось белой античной маской. Он напуган, это бросалось в глаза. Им овладел страх рационального человека перед иррациональным – непредсказуемым, необъяснимым. Так чувствует себя тот, на чьих глазах кого-нибудь убило молнией внутри дома, где есть громоотвод.
Полковника Шварца будут судить; все общество порицает его, считая единственным виновником несчастья с Семеновским полком, даже императрица Елизавета Алексеевна не скрывает своего возмущения, и все же целый батальон по-прежнему в крепости, с него тоже взыщут, весь полк наказан! Все офицеры, даже те, кто был в отпуску и ни к чему не причастен, переведены в армию – в те губернии, где есть имения у них самих или их родни. В казармах остались только солдатские жены и дети, которые по весне последуют за своими мужьями и отцами; тех же погнали пешком зимой за сотни верст! В народе к ним сочувствие невероятное: люди жертвовали им деньги по доброй воле, со слезами приходили проводить в дальнюю дорогу, благословляли… Выходит, vox populi[56] ничего не значит? Зато худшие опасения начальства не оправдались: другие гвардейские полки не восстали. Более того, они довольны, что после семеновской истории служить стало легче, если и наказывают, то дают не больше десяти лозанов, лишь бы молчали, – и молчат! Своя рубашка ближе к телу… Поиски автора прокламаций между тем продолжаются, при этом Каразин, которого Милорадович прямо назвал виновником беспорядков, второй месяц сидит в Шлиссельбурге, а с него еще даже не сняли допрос! Как это понимать?
