Окна по спальням были темные. Дети явно спали. А вот в кухне тускло горела настольная лампа.
Никитич поднял руку, чтобы постучать. Замер. Скривился, выругался и просто открыл дверь.
Марийка стояла в кухне, спиной ко входу. Босая, в халате поверх ночнушки, волосы в хвост собранные.
– Что, явился? – не оборачиваясь, спросила она. – Прощения просить?
– Я? – хрипло уточнил майор. – У тебя? Прощения?
– А чего ж тогда? – резко обернулась его жена.
Глаза припухшие, губы искусанные, но…
Какая ж красивая! Манкая, желанная!
У майора аж дыхание перехватило.
Но он сумел взять себя в руки.
– Вот! – на обеденный стол с громким шлепком упали распечатки. – Полюбуйся, – майор прищурился. – Что ты теперь скажешь, жена моя?
.
Марийка, шурша, перебирала листы, а Никитич ждал.
Собирался с укором, почти с упреком смотреть на нее, но выходило только с надеждой. И немного с тоской.
Растекаясь от нежности, смотрел, как пальчики ее нервно теребили края ночнушки на необъятной груди, нехотя вдыхал ее особенный аромат… Медовый и чуть яблочный…
Моментально вспомнил, как пахнут ее волосы, если зарыться в них носом, а если…
Черт!
Стиснул зубы, напрягся, отвернулся.
Под лавкой развалился предатель кот, который сквозь хитрый прищур говорил ему: “Ну что, явился?!”
А в кастрюле на плите булькал бульон, словно спрашивая: “Ты борщ-то будешь?!”
А за стенкой спали дети… Все трое… Любимые… Как и жена!
Никитич нервно хрустнул пальцами, дернулся, собираясь встать, да вот только…
– Синицин Петр Лаврентьевич, – тихо прочла Марийка.
– Угу, – скривился Никитич.
– Дед? – распахнула свои красивые черные глаза Мария. – Неужели дед?
– Выходит, что он, – крякнул Соколовский удовлетворенно.
Марийка ахнула, медленно осела на стул, растерянно сложила руки на груди…
– А бабушка… Она ведь всегда говорила – сбежал он, – прошептала.
– Сбежал? – Никитич нахмурился. – Куда это?
– Да вся деревня гоготала, помнишь? – Марийка оживилась, но глаза ее все еще были в прошлом. – Что от Дуси он в Абхазию смылся… Говорили, машину купил, жизнь новую начал. Красивую…
– Красивую, – эхом повторил Андрей, и взгляд его метнулся в сторону. – Ага. Вот она, эта жизнь. В болоте. И он там. И машина.
Майор хотел еще что-то добавить, но замолчал. Марийка и не слушала.
– Бабушка говорила, письмо какое-то пришло… – Марийка, судя по взгляду, провалилась в те года, когда речка была шире, солнце ярче, а дед – грозой и опорой.
Он не был добрым. Но теплым – да. По-своему. Хрипел: “Не крутись тут!” – когда мешали, а потом давал ей жвачку. “Турбо”. С наклейкой. Сам из Москвы привозил.
Семья для него была как фронт: суровая, но святая обязанность. Когда девяностые отобрали у людей все – порядок, смысл, даже гордость – он остался. Месил навоз, тащил вахту, искал, копал… Клад искал. Тот самый, про который дед Витя до сих пор гундит на праздниках. Синицин верил. И, видимо, нашел.
– Андрюш… – шепнула Марийка, обернувшись к мужу. – Это что… получается… его?.. – она не могла сказать вслух.
Слово не шло.
– Похоже, что не сам он туда ушел, – произнес Никитич глухо.
Подумал. И медленно положил свою теплую ладонь поверх ее дрожащей руки.
– Получается, нашел свой клад… – прошептала она, глядя в бумаги, будто те могли выдать ей правду.
– Да какой там клад! – Андрей покашлял. – Из машины что-то высыпалось… в основном церковное.
Он перевернул несколько страниц, и среди них, будто специально, оказалась распечатка старой газетной статьи. Та самая. Про икону.
Марийка вздрогнула. Словно из холода – в жар. Наклонилась ближе, вчиталась. Пряди волос упали на лицо, и она их машинально заправила за ухо.
– Икона… – повторила еле слышно.
Задумалась…
Судя по взгляду, снова улетела лет на двадцать, а то и на тридцать назад… И вдруг…
– Андрей, – ошарашенным шепотом обратилась к мужу она. – А я, кажется, знаю, где эта икона!
.
Вот такой же весенней ночью, только почти тридцать лет назад, маленькая Марийка изо всех сил вжималась в подушку, пытаясь убедить саму себя, что спит…
– Не смей… Слышишь меня?! – бабушкин голос в ночи был тихим, но таким, что даже мыши в печи переставали возиться.
Слова вроде бы уговаривали, но голос приказывал. Или молил. Или проклинал. Все сразу.
– Всю семью из-за нее порешат! Что ты делаешь-то? Хоть бы о детях подумал! Побойся бога! – почти не дыша, прошептала бабушка, но так, будто крикнула во все горло.
– Так о нем же и думаю! – грубо и одновременно жалобно просипел дед. – Это же… Это… А что тогда еще святого, Дусь?! Мы должны сохранить!
Бабушка тогда только всхлипнула…
Дед еще что-то прохрипел в ответ…
Марийка натянула одеяло на голову, чтобы не слышать этой странной, жуткой ссоры, и все же уснула…
А утром она увидела в комнате новую картину.
Какая-то дурацкая, совсем некрасивая вышивка. Вроде как даже сама бабушка ее не любила. Все собиралась из нее наволочку скроить, да все руки не доходили.
А тут на доску натянула да в главной комнате между окон повесила.
В восемь лет Марийка удивилась, пожала плечами и пошла завтракать. Бабушкины святыни тогда были не ее заботой.
Посмотрела, отвернулась, отмахнулась…