Когда Федор Христофорович разместился напротив Романа, сидящий на козлах Савва уже разобрал вожжи, из толпы выбежала девочка лет двенадцати, быстро поцеловала Роману руку и тут же скрылась в одобрительно зашевелившейся толпе.
Чувствуя неловкость. Роман кивнул Савве, во все глаза смотрящего на него:
- Поехали!
Коляска тронулась, толпа пошла за ней:
- Дай Бог вам здоровьица, Роман Лексеич!
- Спаситель наш, Бога за вас молить будем...
- Батюшка наш, мы за тебя теперь горой!
- Спаси тебя Христос!
- Соколик наш синеглазый!
Дуролом побежал за коляской, крестясь и повторяя:
- Не пожрал змий деву Пречистую! Не пожрал Змий деву Пречистую! Ох, не пожрал, пожирая! Не пожрал, пожирая!
- Отступи, отступи с Богом! - махнул на него о. Агафон, и коляска покатилась по дороге...
В доме Федора Христофоровича было тихо и прохладно: попадья, к счастью, с утра поехала в город за свечами, так что Роман был избавлен от женских ахов и слез. От этой тишины и мягкого голоса отца Агафона он задремал и, впав в глубокий сон, проснулся в шестом часу.
Его разбудил Прошка - невзрачный малый, прислуживающий батюшке в церкви и дома. Он принес переданные тетушкой чистое белье и одежду и, складывая их на стул в изголовье Романовой постели, нечаянно свалил что-то с комода.
Роман тут же встал, отметив, что голова уже не кружится и что он вполне оправился после опасного приключения. Одеваясь, он стал было вспоминать о пожаре, но образ Татьяны, мгновенно всплывший в памяти, вытеснил все. Не замечая помогающего ему одеваться Прошку, Роман счастливо по-детски засмеялся. Прошка изобразил на своем рябом лице улыбку и осторожно произнес:
- Батюшка сказал, что вы бы изволили в баньку сходить, мы уже истопили по-легкому Я вам пособлю.
- Отлично. А где сам батюшка?
- А он сотки на пасеке с Федькой режет.
Роман оделся и направился в баню. Вымывшись и искупавшись в реке, он вернулся в дом батюшки в состоянии легкости, блаженства и благодушия. Они сидели в притененной столовой Федора Христофоровича, Роман пробовал свежий сотовый мед, запивая его холодным молоком, налитым прислужницей Полиной в большой хрустальный бокал.
Отец Агафон, как настоящий пчеловод, меда не ел и прихлебывал квас из своей любимой расписной кружки, глядя на Романа маленькими добрыми глазками.
- Какой славный мед, - произнес после недолгого молчания Роман, отделяя ложечкой кусочек сот и любуясь им.
- Какой ты у нас славный, Ромушка!- покачал головой о. Агафон.
Роман молчал. Случай с иконой был настолько чудесен, что ему не хотелось разглашать это чудо даже такому человеку, как отец Агафон.
- Мы, Ромушка, когда подъехали, так ты уж в домик вошел. А домик весь так и пылает, так и пылает... - Федор Христофорович отхлебнул из кружки, - Я говорю - что, ребеночка, чай, забыли? Нет, говорят, икону Троеручицы нашей. А тут уж кровлица-то и повалилась... Ох, тетушка в слезы, я на колени, да Царицу Небесную молить. А дядюшка твой, да Красновский рогожицей прикрылись, да к окошку и пошли. А тут ты им, как свечечка пасхальная, на ручки и упал с иконой в обнимочку, спаси тебя Христос. Так в рогожке тебя и принесли. А ты иконку-то держишь, ручками прижал. Окатили тебя водичкою, тогда только выпустил.
Приложившись надолго к кружке, Федор Христофорович отер бороду и произнес:
- В воскресенье, Ромушка, отслужу молебен во здравие твое.
Роман рассмеялся и вдруг, вспомнив поцелуи Куницына, замер.
- Что с тобой? - спросил Федор Христофорович.
- Ах, я не догнал его, не остановил, - произнес Роман, вставая из-за стола и подходя к раскрытому окну.
- Кого?
- Куницына.
- Ну так что ж с того, голубчик? Али последний раз видел, чай? Что кручиниться-то? Выпей-ка молочка лучше...
- Федор Христофорович! Вы же ничего, ничего не знаете... - с горечью сказал Роман, поворачиваясь, подходя к своему стулу и резко садясь.
- Что я не знаю? - испуганно заморгал белесыми ресницами батюшка.
Роман посмотрел в его глазки и промолчал.
"Что могут понять эти простые, невинные люди?" - подумал он и вдруг неожиданно спросил:
- Федор Христофорович, вы знаете, что Куницын неродной отец Тани?
- Знаю, голубчик, - со вздохом ответил о. Агафон, - Знаю. Это и по отчеству-то сразу видать - она-то Александровна, а он - Адам. Да. Я все знаю, Ромушка. История печальная, но зато в ней все к славе Божьей, все Его зеницею помечено...
Он отхлебнул кваса и заговорил:
