Она изображает на льду танец античной вакханки. Кажется, это сошла с античной вазы, которую он видел в Афинах, одна из украшавших ее фигур. Дешевая публика приходит в полный восторг и бешено хлопает. Он тоже аплодирует. И, точно околдованный, шепчет себе, не глядя на продолжение программы: ее не стоит и смотреть. Истощенный голодом, он потрясен всем увиденным. Оцепеневший, словно бы он испустил дух в этом театре, сидит Репнин в своем кресле, с закрытыми глазами, погруженный в то блаженное состояние, которое ему пришлось испытать. «Как хорошо, что я пошел в этот театр, а ведь набрел на него совершенно случайно. Еще раз перед концом неожиданно сподобился увидеть что-то прекрасное. Словно бы вернулся в свое прошлое. То-то удивится Надя! А эта балерина никогда не узнает — в этот вечер она танцевала для меня. Какой смысл исполнять «Умирающего лебедя» для этой публики, когда никто из них не видел Анну Павлову? Но для меня она танцевала не напрасно. Я видел Анну Павлову в молодости, это незабываемое зрелище. Это та Европа, которую довелось мне увидеть и которой больше никогда не будет, а может быть, это и к лучшему. Она населена мертвецами, моими современниками, там осталась, Надя, наша любовь, Керчь, война, наш позор, мы свою лебединую песню пропели задолго до смерти. Я ее уже слышал. Мне удалось увидеть эту Европу. Я ее прошел насквозь от Архангельска до Кадиса. Но больше никто не может вернуться в нее. Да и напрасным было бы это возвращение: Европа никого больше не осенит своими крыльями, ибо она мертва, вот она распростерлась на льду. Со сломанным крылом. Все, что я видел, исчезло. Все ушло».
Посреди печального монолога, явившегося как-то внезапно, он поднялся, так как объявили антракт. Он почувствовал, что было бы оскорблением памяти мертвых остаться в этом театре и смотреть продолжение тривиальной программы. Он решил покинуть театр; сквозь толпу веселой публики, жующих женщин и детей стал пробираться, к выходу. Все поднялись со своих мест прогуляться в фойе.
Пока он спускался по лестнице, в нем, помимо его воли, возобновился прерванный монолог. Красивая танцовщица и завтра выйдет на подмостки исполнять свою программу. Выйдет и через месяц, и через два, выйдет и тогда, когда он и Надя будут лежать мертвыми в своем домишке в Милл-Хилле. Так ему и надо — говорит он себе. Разгромленная армия ничего другого не заслуживает. Но никто не может им запретить оплакивать свою судьбу. Оплакивать покойных. Что касается его — он не себя жалеет, он жалеет Надю. Один его друг, оказавшийся в Швеции в качестве дипломатического посланника Керенского, привез в Лондон двустволку и маленький револьвер и позабыл зарегистрировать свое оружие. Он спрятал его у них в доме в Милл-Хилле. Там оно в неприкосновенности и лежит, в этом их домике, напоминающем уже эскимосскую ярангу. В Лондоне снова пошел снег. По дороге к подземной станции его охватывает ощущение полной уверенности в себе, внутренней собранности, покоя, словно все эти чувства ему удалось почерпнуть на представлении в театре.
Поскольку он прибыл в Лондон с разоруженным корпусом польской армии, то его потертая шинель никому не бросалась в глаза, пока он спускался на станцию Холборн. В Лондоне можно появиться на улице в любом облачении. Хотя бы и с перьями на голове, какие носят туземцы с полинезийских островов. Никто не обращал здесь никакого внимания ни на его сапоги бывшего офицера врангелевской армии, ни на видавшую виды шинель, которую поляки носили по всей Европе. Его подхватила и понесла вниз автоматическая лестница, точно ненужный хлам, увлекаемый бурной рекой.
ПИСЬМО ОТ ГЕРЦОГИНИ
Утро следующего дня этот дом между двумя дубами встретил погруженным в полное отчаяние. Впрочем, и два дуба перед домом на самом деле не были дубами, а какими-то вывезенными из Португалии деревьями — кора их шла на изготовление спасательных поясов и пробок для шампанского. Но обитатели дома не знали об этом.
Они считали эти два дуба своими хранителями. С некоторых пор Надя, отправляясь в Лондон, обрела привычку перекрещивать два пальца.
Новый день принес им такую непроглядную безнадежность, какой раньше они никогда не испытывали Они опустили головы, в глазах у жены стояли слезы. Репнин сидел, обхватив голову руками, как человек, проигравшийся в карты дотла.
Вдруг жена его оживилась и воскликнула — да ведь она совсем забыла: вчера впервые за последние месяцы ему пришло какое-то письмо. Вернувшись из города, она совершенно случайно обнаружила его у калитки. Кто-то пишет им после нескольких месяцев молчания. Она стала бегать по дому в поисках письма и наконец нашла его на туалете. Интересно, от кого оно? Репнин осторожно вскрыл конверт, словно в руках у него было послание из какого-то другого мира, и проговорил с ироничной усмешкой: нам пишет
— Кто, кто?
— Вы что, забыли? Она вам предлагала переселиться к ней в дом.
— Такая маленькая, с зонтиком? Основательница дамского благотворительного общества?
