– Все забываю спросить, как прошла встреча с твоим папашей? Он вроде не в восторге, от того, что я тебя натягиваю. Или это просто сплетни?
– А как прошла твоя встреча? – интересуюсь с яростью. – Сегодняшняя. С той девкой. Чего молчишь? Нечем похвастаться? Ты не смог ее изнасиловать? Не засадил ее отца в тюрьму и не принудил трахаться с тобой ради помощи?
– Она не девка, – чеканит мрачно.
– Да мне плевать!
– Еще раз скажешь о ней, и я вырву твой грязный язык.
Широко улыбаюсь.
– Думаешь, она не такая шлюха как я? А откуда ты знаешь? Только по той причине, что тебе отказала?
– Заглохни.
– А ты проверь. Шантажируй ее, заставь лечь в твою постель. Спорим, она сосет гораздо лучше чем я?
Его пальцы медленно двигаются внутри меня, ласкают лоно, вынуждая вскрикнуть. И в этот момент другая рука накрывает мой рот.
– Я же сказал.
Он хватает мой язык и сжимает настолько сильно, что слезы выступают на глазах.
– Еще слово.
Я сдавленно кричу.
– Я не шутил.
Он тянет вниз, вынуждает опуститься на колени, согнуться, распластаться на полу, поджав под себя колени.
– Я не прощаю оплошностей. Никому. Но сейчас сделаю исключение. Конечно, без языка с тобой будет куда проще общаться. С другой стороны – чем ты тогда будешь вылизывать мой член и яйца?
Он отпускает меня.
Кашляю, давлюсь слюной.
– Собирайся. Мы поедем на выставку.
Вытираю рот. Дрожу.
– В десять вечера?
– Программа рассчитана до полуночи.
Я медленно поднимаюсь.
– Переодеваться не нужно, – говорит Чертков.
Я вытираю губы, с трудом шевелю языком.
– Зачем мне туда ехать? – спрашиваю тихо.
– Потому что я хочу. Достаточная причина?
Молчу.
– Я намерен приобрести картину, – он улыбается. – И я намерен продемонстрировать всем другое свое вложение.
– Я должна надеть колготы. И белье. Ты опять порвал все.
– Надень чулки. Трусы тебе не понадобятся.
– Что ты собираешь со мной делать?
– Нагнуть посреди галереи и отыметь на глазах у всех, – смеется.
Я прикусываю губу, чтобы не заорать.
– А теперь я пошутил. Улыбнись. Почему такая испуганная? Считаешь, я бы смог вырвать тебе язык? Это требует довольно больших усилий. Проще отрезать. И наблюдать, как ты истекаешь кровью.
Он поглаживает мою щеку.
– Твой отец считает, что я тебя недостоин. И признаюсь, я задет этим. Неужели он считает, я не сумею о тебе позаботиться?
Я дергаюсь от его неожиданной ласки.
– Пожалуйста, я не хочу никуда ехать, – протестую.
– Разве я спрашивал? Жду внизу.
Он разворачивается и уходит, а я не знаю, как справиться с истерикой.
– – -
Я начинаю понимать, что происходит, только когда мы приезжаем непосредственно на выставку. Достаточно увидеть имя художника – Евгений Бобырев. Я прекрасно знаю этого человека. Мы дружили в детстве, почти одногодки, он чуть старше. Наши родители вели общие дела, много общались. Мы отдыхали вместе, играли.
Да, это действительно выставка, а не очередной клуб, больше смахивающий на притон. Но лучше бы Чертков опять привел меня в «Вавилон» или даже в место похуже.
Что он задумал? Унизить меня на глазах у друга детства?
Хотя какая разница. Плевать я хотела на этого Бобырева, мы сто лет не общались. Несколько раз пересекались на каких-то мероприятиях. Он периодически отправлял мне приглашения на свои выставки, но я так и не посетила ни одной.
Чертков думает зацепить меня побольнее, только не рассчитал удар. Это все мимо, пройдет по касательной.
Или он и правда собирается приобрести картину?
Понятие «искусство» целиком и полностью диссонировало с образом Черткова. Я не представляла его в галерее. До сегодня.
Надо сказать, он и тут смотрелся гармонично. В конце концов, у него был не самый худший вид. Не слишком интеллигентный, но и не откровенно быдловатый. Если не учитывать грубые повадки.
То, как он двигался, как изучал окружающих. Настоящий хищник среди овец. Это сразу бросалось в глаза. Опасность, исходящая от него ощущалась на физическом уровне.
Здешняя публика была поспокойнее, чем контингент, среди которого мне доводилось лицезреть его прежде. И все-таки моей фантазии не хватало, чтобы представить, как Чертков покупает тут картину.
Я легко могла вообразить его с оружием. Длинные пальцы скользили бы по гладкой, безупречной стальной поверхности, сжимали бы резную рукоять. Или бы смыкались на револьвере. Сжимали бы охотничье ружье. Винтовку.
Но я не видела его в музее, изучающим произведения искусства.
Сейчас он двигался точно голодный зверь, присматривал себе добычу. Женщины оборачивались, провожали его заинтересованными взглядами. Они видели в нем лишь красивое животное, не ведали, какой жуткий монстр скрывается внутри, таится под столь привлекательным обличьем.
Впрочем, с некоторыми людьми он не был монстром. Например, с той девушкой в кафе. С ней он проявлял нежность и ласку.
При этих воспоминаниях сердце снова защемило… от раздражения. Так мне хотелось верить и объяснить смятение чувств.
Это действительно раздражает. И это обидно.
