— Довольно, — упираюсь каблуками в пол, тяну её, удобнее перехватываю тонкую ручонку и таращусь, как баран на новые ворота, вот так хочу всмотреться в её сильно покрасневшее лицо, сокращающееся в безобразной судороге. — Я смотрю! Оля, я смотрю. Ну…
— Ляля в порядке? — упёршись локтями в балконные перила в десятый раз талдычит Сашка. — Ромыч, приём?
— Да, конечно, — мгновенно оживаю, чтобы стряхнуть пепел сигареты. — Видимо, неполный день превратится в полноценный. Рвётся работать, Фрол.
— Она великолепна, — хмыкает начфин, — когда не раскрывает рта, конечно, — сразу добавляет. — Думал, там совсем дистрофик или что-то типа смерти на ножках, а Лялечка в соку. Почему отказывалась от встреч?
— Саш… — затягиваюсь никотином, — я хочу кое-что рассказать, но это останется только…
— Между нами? — он поворачивается, становится к улице спиной и утыкается задницей в просветы между металлических трубок.
— Я ей никогда не изменял, — зачем-то выкатываю первое признание.
— Неинтересно, Юрьев.
— Что это значит?
Откровенно говоря, чуть-чуть обидно. Я специально создавал образ обиженного собственной женой, чтобы утихомирить разговоры на рабочем месте. Муж — козёл, не способный совладать с постоянно раскрывающейся ширинкой, а жена — бедняга, от стыда не знающая куда направить взгляд, чтобы не встретиться с большим количеством осуждения, жалости и сопереживания.
— Вы разбежались? — подталкивает разговор.
— В некотором роде. Саш…
— Не наше дело, Юрьев, — отрицательно мотает головой. — Но хочешь наблюдение?
— Не знаю, — плечами пожимаю, пока прокручиваю в банке сигарету.
— У тебя на лице написано: «Я так её люблю, что готов весь мир к ногам прекрасной возложить. Убью за Олину слезинку, раздавлю за мерзкий взгляд, урою каждого, кто к ней приблизится, потому что тухнуть в одиночестве, хоть и за большие бабки, больше не могу!». Каково признание?
Я убил тех гадов, которые два дня терзали на растасканном матрасе мою прекрасную жену. Убил их голыми руками, когда пришёл с допросом, договорившись обо всём с Андрюхой. Друг покрыл меня, когда стёр записи на камерах видеонаблюдения за находящимися под стражей сраными укурками. Он выручил, когда терпеливо ожидал мой рапорт, который я разодранными в мясо руками в текстовом редакторе строчил, постоянно запинаясь в предложениях. Андрей свидетельствовал на суде в мою, конечно, пользу и сделал всё, чтобы я вышел через полгода следствия на законную свободу. А Костя… Костя подтвердил несуществующее алиби, сообщив под присягой, что в то время, когда две мрази в комнате предварительного заключения друг с другом до крови сцепились, затем нечаянно раскроили черепа, столкнувшись связкой со стеной, на которой остались отпечатки всех благополучно отсидевших, я находился рядом с ним, набираясь дорогого вискаря и щупая сидящую со мною рядом чью-то женскую коленку.
— Оля — нимфоманка, — шепчу, еле двигая губами.
— Что?
— Вот в чём дело. Но…
— Не может быть! — Фрол отрицательно мотает головой. — Иди ты…
— У неё есть проблемы, но это лечится и…
— Ты охренел?
— Что?
— Я знаю Юрьеву пятнадцать лет и не мог раскрутить её на банальный поцелуй, как говорят, под веточкой рождественской омелы. А ты лепечешь, что…
— Они воспользовались…
— Иди ты на хрен, Ромка. Придумай что-нибудь другое. Хотя, — Фролов прищуривается и двигается упитанным ужом, подбираясь ближе, — это очередная чушь, в которую все должны поверить? А зачем?
Об этом Оля попросила, когда рыдала на моём плече, упрашивая бросить и не доводить до крайности. Странные дела! Жена жаждет общественного осуждения и точно так же, как Сашок стрекочет лишь о том, что:
«Я плохая — ты хороший! Ромочка, я кляну себя за тот страшный день. Зачем? Зачем я попёрлась на эту встречу? Я ненавижу Стефу. Я…».
Она… Её лучшая, завистливая донельзя подруга. Опасная Стефания мотает срок в колонии очень строгого режима за укрывательство подонков, обезобразивших мою жену и лишивших нас десятинедельного ребёнка.
Моя жизнь, начиная с пятнадцати, возможно, шестнадцати лет, не была похожа на безоблачное существование сверстниц, чьи головы в этот же промежуток времени были основательно забиты количеством дорогих и современных шмоток, многообразием эксклюзивной косметики и парфюмерии, дешёвой ювелиркой, безвкусной бижутерией и прочим ширпотребом, а также устойчивостью фигурных каблуков и качеством влажных поцелуев с языком с теми, кто завершал довольно-таки непростой, но обязательный период полового созревания.
