Я настойчиво училась, бегала по однодневным репетиторам в попытках обуздать неподдающиеся дисциплины, экономила на всём, старательно собирала по крупицам деньги на долгожданный выпускной вечер, присматривала простенькие фасоны платьев, изучала варианты поступлений в высшие учебные заведения здесь и за пределами некрупной области, скрупулёзно высчитывала гарантированный балл при сдаче обязательных экзаменов, а оставшееся время просиживала тычкой возле газовой плиты, пока на ней одновременно доходило до готовности четыре разношерстных блюда. Так уж вышло! Моя мама в это же время находилась под всевидящим оком незангажированного следствия — ей, как главному бухгалтеру хлебобулочного комбината, «шили» непростое дело о нецелевых растратах средств, выделенных из городского небогатого бюджета на модернизирование производства и налаживание поточной линии по выпуску «французской сдобной булки», и получении взяток в особо крупных размерах с вполне очевидной целью — персонально обогатиться и нажиться на нуждах слишком говорливого, но всегда нищего пролетариата. Без воя и скулежа, незамедлительно я возложила на свои плечи её обязанности, пока вела небольшое домашнее хозяйство и усиленно, почти экстерном, училась готовить, чтобы прокормить себя и отца, ежедневно пропадающего до полуночи в частном таксопарке, где после основного рабочего времени, он с огромным удовольствием и без каких-либо отказов выполнял подвернувшиеся за день чёртовы шабашки и получал за, как правило, безукоризненный результат свой неизменный жидкий расчет в виде бутылки технического спирта. Считается, что горе нужно заливать и прятать на дне, тогда вдруг возникают определенные гарантии, что лукавое не вылезет и не всплакнет на чьем-нибудь неокученном «святой водой» участке…
— Рома? — поглядываю на гордый профиль мужа, сейчас чересчур сосредоточенного на дороге. — Любимый? — бережно касаюсь его правой кисти, покоящейся на каком-то рычаге с огромным чёрным и блестящим набалдашником. — Юрьев?
— М? — дёрнув головой и сбросив оторопь, он как бы между прочим обращает на меня внимание. — Что, Лёлик? — и сразу же вдогонку задает вопрос. — Устала? Хочешь пить?
— Нет, — сглотнув с усилием, моргаю.
— Покемарь немного. Ещё минут тридцать-сорок и будем на месте, — оторвав руку от руля, сверяется со временем по часам.
— Не гони, пожалуйста, — а я бережно поглаживаю мужское обручальное кольцо на безымянном пальце. — Тише, тише, тише… Я тебя очень прошу. Я боюсь.
Маме этим не поможешь — её здесь больше нет. К чему нам скорость, если гадкое уже свершилось; его, как ни старайся, уже не отвернуть, какую бы отметку не пересекала оранжевая стрелка на гарцующем спидометре?
— Оль, всего восемьдесят кэмэ на чэ. Разве это гонка?
— Уменьши до шестидесяти, пожалуйста, — кошусь на лобовое. — Мы почти приехали. Ром?
— Здесь разрешено больше.
— Прошу, — теперь я жалобно скулю.
Я не спешу, потому что не хочу. Волнуюсь, потому что чересчур боюсь. Не знаю… Я не знаю, как себя вести, когда ушёл из жизни любимый и родной, мой самый близкий человечек.
Мы становимся взрослыми, окончательно и бесповоротно, только со смертью своих родителей. Так утверждает народная мудрость. Сколько бы нам лет ни было, мы всё ещё малые и непослушные дети. Мы те, кто забывают позвонить и поинтересоваться состоянием здоровья и наличием проблем, финансовым положением и желаниями боготворящих нас людей. Мы бузотёры, неслухи, шантрапа и хулиганы. В десять, пятнадцать, двадцать, тридцать и даже сорок лет. Мы дорогая детвора для мамы с папой!
— Голова болит, — прикладываю правую ладонь тыльной стороной ко лбу. — Жарко и противно. Меня, наверное, укачало.
— Это потому, что ты не смотришь вперёд, зато глазеешь на меня. Хочешь пересесть на заднее? Там и полежать с комфортом можно, — муж с осторожностью придавливает тормозную педаль и, щёлкнув тумблером поворотника, теперь пытается съехать на обочину полупустой дороги.
— Не надо. Стоп! — сжимаю ту же кисть, которой несколько секунд назад касалась. — Ром, пожалуйста. Всё нормально. Я не пересяду и уж точно не смогу заснуть.
Я не смогу заснуть ещё довольно долго. Чувствую, что кровь наполнена не только красными и белыми тельцами, но и огромной дозой норадреналина. Я сильно взведена и готова голыми руками растерзать жестокий мир, в котором больше нет её. Нет мамы!
— Закрывай глаза. Музыку включить?
— Нет.
Нет на это соответствующего настроения. Знаю, что бессвязное бормотание в эфире сейчас способно только раздражать.
— Спасибо, что поехал со мной, — лениво, по-кошачьи потираюсь щекой о мягкую обивку пассажирского кресла.
— То есть? — на одну секунду Юрьев отвлекается, чтобы нехорошо и недовольно зыркнуть на меня. — Что это значит?
— То и значит. Я благодарю тебя, что согласился поехать на нерадостное мероприятие и поддержать.
— Оль! — нещадно лупит всей ступней по тормозам.
