Им в унисон уже звучал голос Цветаевой, Бальмонта и его жены.
В тени косматой ели
Визжат, кружась гурьбой;
- Попался на качели,
Качайся, чорт с тобой. -
Всё громче и громче стали звучать голоса читающих.
Я знаю, чорт не бросит
Стремительной доски,
Пока меня не скосит
Грозящий взмах руки.
152.
Пока не перетрётся,
Крутяся, конопля,
Пока не подвернётся
Ко мне моя земля.
И закончили совсем громко:
Взлечу я выше ели,
И лбом о землю трах.
Качай же, чорт, качели,
Всё выше, выше... ах!"
И все захохотали, и зааплодировали друг другу как дети.
- Господа! Будем пить шампанское! - объявил Северянин. - Кто мне поможет со второй бутылкой?
- Давайте я, - тут же вызвался Ростропович, - я откупорю с удовольствием! Только во что будем разливать, - беря бутылку, спрашивал он.
- А вон в те золотые бокалы! - восклицал Северянин.
- Это не бокалы, это чарки, - возмутилась Кшесинская. - Мои чарки.
- Вот и прекрасно! - обрадовался Северянин, - вы и раздайте их всем присутствующим.
И хозяйка чарок, тут же, с лёгкостью, в одно касание стала рассылать их в руки окружающим. Но когда она дошла до царской семьи, то Императрица, строго прервала её ход: "Нет! Нам не надо. Мы уже пили шампанское, и нам довольно".
Взорвали шампанское двумя искрящимися фонтанами, ловко наполнили чарки, и Северянин произнёс: "Господа, я поднимаю сей бокал в честь замечательного человека, знаменитого писателя и моего благодетеля Фёдора Сологуба! Потому что именно в его Литературном салоне состоялся мой дебют. Именно с его благословения изволил увидеть свет первый сборник моих поэзов "Громокипящий кубок". Это он организовал нашу первую гастроль по всей России: Минск, Вильно, Харьков, Екатеринослав, Одесса, Симферополь, Ростов-на-Дону, Екатеринодар, Баку, Тифлис, Кутаис".
- Знаем, знаем: женщины были от вас без ума, поклонники носили вас на руках, - прервала его жена Бальмонта.
- Давайте наконец пить честь Фёдора Сологуба, - от чего-то нервничая, воскликнула жена Сологуба.
- Ура, - сказал сам Сологуб, и тут же опрокинул в себя чарку шампанского.
И все стали пить из своих золотых чарок.
- Вы что, плачете, Фёдор Иванович? - изумилась Кшесинская, чуть приседая, и заглядывая в лицо Шаляпина.
- Нет, нет, - спохватился тот. - Нет. Я просто вспомнил.
- Что вспомнили, - приставала Кшесинская.
- Что вспомнил, - растерялся Шаляпин. - Вспомнил Италию. Италия это ведь особая страна. Там все разбираются в певческом искусстве. И я имел там грандиозный успех. И на радостях, когда закончились выступления, я пригласил всех артистов в ресторан, и заказал две дюжины шампанского. Итальянцы к такому не привыкли, и думали что я сошёл с ума. Было весело. Среди ресторанной публики оказался Габриеле де Аннунцио, в то время молодой, здоровый блондин с остренькой бородкой. Он сказал тост, должно быть, очень литературно-мудрёный, я ничего не понял. Впоследствии я познакомился с ним очень близко, мы с ним мечтали о пьесе, в которой были бы гармонично объединены и драма, и музыка, и пение, и диалог. Но это было ещё до Германской войны, - безнадежно махнул рукой Шаляпин, достав платок, и промокая глаза.
153.
- Кстати, летя сюда к вам, я видел плачущего Максима Горького, - весело говорил Северянин. - Он так плакал! Так плакал, что слёзы катились ручьями из глаз. А рядом с ним стоял какой-то мальчик, лет четырнадцати, гладя, и успокаивая пролетарского писателя.
- Я кажется знаю что это за мальчик, - с некоторой щепетильностью встрял в разговор Ростропович. - Судя по всему, это тот самый мальчик, который вызвался рассказать всю правду об издевательствах над заключёнными в Соловецком лагере, когда Горький был там с визитом. Горький уехал. Мальчик исчез. Об этом поведал нам академик Дмитрий Сергеевич Лихачёв, который сидел в этом самом Лагере. Конечно ещё не будучи академиком.
- Что называется: "а был ли мальчик", - сердито заметила Вишневская, своим грудным голосом. И почему-то посмотрела на Шаляпина.
Но тот лишь молча кручинился головой своей.
- А я вспомнила Париж, - словно в укор кому-то сказала Цветаева, и продолжила, - тридцать первый год, девятый год моего пребывания в эмиграции, и вдруг... Выступление Игоря Северянина! Конечно же я пошла. И слушала вас, Игорь.
- Да, там было всего два выступления, - с удовольствием подтвердил Северянин. - Их устроил для меня князь Феликс Юсупов.
Тут царские дети всполошились как по команде, и зашумели. Но Императрица царственным жестом немедленно прервала их возмущение.
- Так вот, - настоятельно продолжила Цветаева, - я слушала вас, Игорь, как русского соловья среди гама парижских бульваров. Вы были на высоте со своей высоко запрокинутой головой. Мне многое понравилось. Но пронзило до боли моё сердце, тогда - одно. Я сразу запомнила его. Но сейчас могу сбиться. Так что помогайте мне.
И она, сделав глоток, начала читать:
"В те времена, когда роились грёзы
В сердцах людей, прозрачны и ясны,
Как хороши, как свежи были розы
Моей любви, и славы, и весны!
Прошли лета, и всюду льются слёзы...
Нет ни страны, ни тех, кто жил в стране...
Как хороши, как свежи были розы
