- Я предпочитал читать Мережковского, - вдруг заговорил Николай Александрович, словно продолжая когда-то начатый разговор. И закончил: "Хорошо пишет".
- А помнишь, папа, ты каждый вечер читал нам вслух какую-нибудь книгу, - заговорила его дочь Татьяна. - Это было тепло и уютно.
- Это было не каждый вечер, - возразила Ольга.
- Ну почти - каждый! - огрызнулась Татьяна.
Императрица гмыкнула, и так взглянула, что всё смолкло.
- А ты помнишь, Бальмонтик, как весной того же двадцатого года, мы провожали вас за границу? Кажется это был май, - снова передавая трубку Бальмонту, и пуская струйку дыма изо рта, заговорила Цветаева. - Это было в доме Скрябиных, благодаря вдове композитора Татьяне Фёдоровне,.. мы ели картошку с перцем, и пили настоящий чай в безукоризненном фарфоре. Все говорили трогательные слова, прощались и целовались.
- Но вы тогда не уехали! - вдруг радостно воскликнула Ариадна, глядя на Бальмонтов широко открытыми весёлыми глазами. - Возникли какие-то неполадки с эстонской визой, и отъезд был ненадолго отложен. Окончательные проводы происходили в невыразимом ералаше: табачном дыму и самоварном угаре вами оставляемого жилья, в сутолоке снимающегося с места цыганского табора. Было много провожающих. Марина была самой весёлой во всём обществе сидящих за этим столом. Рассказывала истории, сама смеялась и других смешила, и вообще была так весела, как будто бы хотела иссушить этим разлуку.
- Зачем вспоминать, - вдруг угрюмо, почти что угрожающе проговорила Цветаева, не глядя ни на кого, и прибавила: "Чехов "Три сестры"".
- Вспоминать, вспоминать, вспоминать! - закричала Кшесинская, подпрыгивая как маленькая девочка играющая со скакалкой. - Сезон девятьсот десятого,
149.
одиннадцатого года был исключительно весёлым: много обедов, ужинов и маскарадов. Маскарады я очень любила и забавлялась на них от души, интригуя всех и вся, под маской с густой вуалью и в домино. А мои бенефисы?! Боже мой. В 1911 году я справляла свой двадцатилетний юбилей службы на Императорской сцене, и мне по этому случаю дали бенефис. Государь, обе Императрицы и вся Царская семья были в театре в этот большой для меня день. После представления, во всю ширину сцены был установлен длинный стол, на котором были выставлены подарки в совершенно невероятном количестве, а цветочные подношения были расставлены позади стола, образуя целый цветочный сад. Всех подарков я теперь вспомнить, а тем более перечесть не могу, кроме двух-трех наиболее памятных. Кроме Царского подарка я получила: от Андрея - дивный бриллиантовый обруч на голову с шестью крупными сапфирами по рисунку головного убора, сделанного князем Шервашидзе для моего костюма в балете "Дочь фараона". Великий Князь Сергей Михайлович подарил мне очень ценную вещь, а именно - коробку из красного дерева работы Фаберже в золотой оправе, в которой были уложены завернутые в бумажки - целая коллекция жёлтых бриллиантов, начиная от самых маленьких до очень крупных. Это было сделано с целью, чтобы я могла заказать себе вещь по моему вкусу - я заказала у Фаберже "плакку", чтобы носить на голове, что вышло замечательно красиво. От Животовского я получила большого, из розового орлеца, слона с рубиновыми глазами работы Фаберже и вдобавок эмалевую, в золотой оправе, пудреницу в виде портсигара. От публики по подписке я получила дивный чайный стол, тоже работы Фаберже, в стиле Людовика XVI с полным чайным прибором. Верхняя доска стола была из зеленого нефрита с серебряной балюстрадою. Ножки стола были сделаны из красного дерева с серебряными украшениями, а под столом, на перекладинах, была серебряная ваза для печений, которую можно было ставить на стол. Кроме того, также от публики, бриллиантовые часы в виде шарика, на цепочке из платины и бриллиантов. Так как денег было собрано по подписке больше, нежели эти предметы стоили, то на излишек были докуплены в самую последнюю минуту по мере поступления денег еще золотые чарки, и их накопилось довольно много. От москвичей я получила "сюрту-де-табль", зеркало в серебряной оправе в стиле Людовика XV с серебряной вазой на ней для цветов. Под вазой были выгравированы фамилии всех лиц, принимавших участие в подарке, и можно было, не подымая вазы, в зеркале прочесть все имена.
Говорила она всё это, двигаясь по большому кругу широким балетным шагом, кружась, но при этом возвращаясь лицом к публике, выпрыгивая высоко вверх, взмахивая руками и крылами. И при каждом взмахе, о чудо, рассыпались как фейерверки, и повисали на солнечных лучиках, как на новогодней ёлке, эти бриллианты, сапфиры, жемчуга, рубины и золотые чарки, ослепительно играя на солнечном свете.
И от этого чуда посветлели лица девушек, они даже зааплодировали, весело заулыбались, и только в глазах этих царских дочерей сверкнули навернувшиеся слезинки.
