Романески полностью

В ящичке моего ночного столика я без труда нахожу две цветные фотографии, отпечатанные на глянцевой бумаге, размером с обычную почтовую открытку, и вот тут-то я с изумлением и обнаруживаю то, что ускользнуло от моего внимания во время, так сказать, их „поспешного приобретения“, когда я был смущен и растерян. Сейчас же мое открытие настолько ошеломляет меня, что я смотрю на фотографии завороженным взглядом и буквально цепенею от того, что я запечатлен на одной и той же фотографии не один раз, а дважды, как говорится, в двух экземплярах. Действительно, меня легко можно узнать в человеке, сидящем спиной к объективу на моем привычном месте и наблюдающем за пляжем поверх страниц наполовину раскрытой, в форме буквы V, газеты. Но при первом же взгляде на фотографию тотчас замечаешь еще одного „меня“, чуть дальше среди столиков, повернутого к объективу в три четверти, как бы идущего с пляжа справа, то есть со стороны кафе „Рудольф“, где я только что принял решение не дожидаться долее Б., опоздавшего на встречу более чем на два часа, хотя о пунктуальности сего высокопоставленного и чрезвычайно важного лица ходят легенды.

Я не успеваю сосредоточиться и предаться размышлениям над этой загадкой, внезапное вторжение которой в мою жизнь потрясает меня и приводит в расстройство все мои мысли и все данные, какими располагает мой рассудок, так как я почти тотчас леденею от ужаса при взгляде на вторую фотографию, показавшуюся мне в тот достопамятный день совершенно безобидной, фотографию, приобретенную мною с единственной целью скрыть мое волнение, порожденное видом первой фотографии, от пристального, испытующего взгляда Ван де Реевеса, внезапно замолчавшего и, несомненно, ожидавшего, какова будет моя реакция при таком испытании. Теперь я с первого же взгляда узнаю снятую крупным планом женскую туфельку с очень высоким каблуком-шпилькой, с союзкой, усыпанной синими металлическими блестками, туфельку, у которой внутри, на светлой коже подкладки, виднеются пятна крови, так как именно этот кадр (тот же предмет, в том же положении, то есть лежащий на боку, тот же узкий ремешок с расстегнутой пряжкой, та же наводка на резкость, тот же мелкий песок, забрызганный ярко-алыми капельками) был воспроизведен в черно-белом варианте и при большом увеличении на развороте „Глоб“, где обычно печатаются материалы о преступлениях на сексуальной почве, которую держал развернутой перед глазами мой двойник в тот момент, когда я его увидел, так сказать, во плоти, застывшего, словно бы завороженного, зачарованного этой иллюстрацией, если только газета не служила ему своеобразным алиби, позволяющим под защитой этой „ширмы“, опущенной чуть ниже уровня, удобного для чтения, наблюдать тайком за пляжем, за полуголыми купальщицами и за пестрой толпой так называемых туристов, состоявшей в основном из весьма подозрительных, темных личностей.

В этот миг в ушах у меня раздаются сочные, звучные переливы насмешливого, даже чуть издевательского чувственного смеха избранницы по имени Марианик, того смеха, которым она заливалась на пляже после того, как совершала высокий и мощный кошачий прыжок и удачно посылала мяч одной из своих сообщниц, и отзвуки этого смеха повергают меня в неизъяснимый ужас. Я инстинктивно поднимаю руку к основанию шеи с левой стороны, но не осмеливаюсь коснуться даже кончиками пальцев той чувствительной зоны, где только что, сию минуту у меня вновь возникло мимолетное ощущение воображаемой боли, ускользающей, словно рыбка в сине-зеленых морских глубинах, где играют, постоянно подрагивая и перемещаясь, блики и отсветы. Так и не доведя дело до конца, то есть так и не коснувшись шеи, я отдернул руку (ведь за мной наблюдают); я прибегаю к хитрой уловке и нахожу себе временное убежище, снова погрузившись в чтение самой статьи, хотя уже и знаю ее наизусть.