В конце одной кинематографической экспедиции, имевшей целью „ориентировку на местности“ (на этот раз у нас не было времени для удовольствий особого рода), экспедиции, приведшей нас той весной девяностого года из Макао в Куала-Лумпур, по чистой и отчасти даже забавной случайности, объективной, из числа тех, что встречаются в нашей жизни каждый день и на каждом шагу, я оказался в старом добром отеле „Континенталь“ в Сайгоне. Я брожу по гостиным, обставленным в „колониальном стиле“, видимо восстановленным в первоначальном виде, в духе „добрых старых времен“, в перерыве между рабочими заседаниями, вместе с моим ассистентом, существом очень юным, но талантливым, даже гениальным, из тех, кого принято называть молодыми дарованиями, и вот во время этих блужданий мне попадается на глаза забытый кем-то номер „Франс суар“ почти двухмесячной давности, уже зачитанный до дыр и превратившийся в лохмотья, где прямо в центре страницы под безобразной, разорванной фотографией красуется большое интервью с Маргерит Дюрас. На вопрос журналиста о Новом Романе она отвечает, разумеется (как и все уважающие себя „новые романисты“), что у нее нет и не может быть ничего общего с этой группой. И она добавляет: „Роб-Грийе захотел завербовать меня в свои ряды после выхода в свет „Модерато кантабиле“. Когда он увидел, что книга глубока и необычна, что она раздвигает прежние границы и имеет успех, выходящий за рамки обычного успеха, он пожелал воспользоваться удобным случаем, чтобы извлечь из моей книги кое-какую выгоду для Нового Романа“. По поводу этого заявления я не могу удержаться от улыбки. Увы, у великих писателей короткая память. Но все же в данном случае, моя маленькая Маргерит, имеются материальные свидетельства или улики, — исторические, если я осмелюсь так сказать, — представляющие события в несколько ином свете, чем твоя версия.
Так вот, сначала в „Леттр нувель“ появился довольно короткий рассказ, которому предстояло стать началом „Модерато кантабиле“. Я тогда постоянно был начеку, потому что подстерегал любые отчаянно-смелые попытки поиска новизны, сотрясавшие в те благословенные годы наш мирок романистов, я был очень падок на такие штучки и тотчас заметил, что там на твоих торопливо начертанных страницах, в самой манере и форме повествования тоже присутствует та прекрасная разрушительная сила, готовая ниспровергнуть все и вся, что уже стала предметом пристального изучения для нас, людей, сотрудничавших с издательством „Минюи“. Прости, что я сравниваю тебя с другими, о ты, несравненная и несравнимая! (Но ты была в то время вся преисполнена чувства внутренней свободы, ты была такая легкая в общении, такая приветливая, дружелюбная, чуточку забавная, такая восприимчивая к новизне, и ты тогда в гораздо меньшей степени опасалась сопоставлений и сравнений с нами, потому что ты без всяких сомнений и колебаний вскоре стала отправляться в турне с публичными лекциями в составе трио с Натали Саррот и с твоим покорным слугой, по Бельгии и Англии.)
Итак, я подал тебе идею продолжить эту историю (предварительно посоветовав убрать, быть может, некоторые простодушные, наивные подробности в духе „крика души“, если они не показались тебе абсолютно необходимыми) и отдать книгу в издательство „Минюи“, где ей самое место, определенное, так сказать, природой. Так и было сделано. И этот роман, „Модерато кантабиле“, ознаменовал собой поворот в твоем творчестве в сторону модернизма. Но не слишком ли затруднительно в подобных условиях утверждать, что я будто бы ждал, когда к роману придет успех, чтобы заинтересоваться им? Что же касается твоего выходящего за все мыслимые рамки успеха, твоего „прорыва“, из которого ты извлекла большую для себя пользу (и в котором, кстати, издательство „Минюи“, возможно, сыграло свою роль, так что ты отчасти и ему обязана успехом), то все же не стоит особо его преувеличивать, ведь он не идет ни в какое сравнение с тем успехом, какой имел впоследствии „Любовник“! Да и мои собственные небольшие работы, а также и произведения Саррот, во всяком случае, с этой точки зрения ни в чем ему не уступали.
Нас глубоко печалит и удручает, когда мы видим, как писатели, которых мы читаем с увлечением и пылом, к которым питаем пристрастие, чьи произведения приводят нас в восхищение, повергают в восторг безоговорочно и безусловно, проявляют такую мелочность. Увы, никто из них не соизволит признать, что издатель кое-что сделал для его писательской карьеры, для его реноме, для его будущего, для развития и расцвета его дарования. Разумеется, авторы создают определенную репутацию и способствуют процветанию издательства, публикующего их творения. Но почему же не признать, что и обратный процесс тоже имеет место?
