Большая комната мезонина была разрезана фанерными перегородками на длинные ломти, в два аршина ширины каждый. Комнаты были похожи на пеналы… — Аналогичную черту нового быта находим в «Боги жаждут» А. Франса: «С целью приспособить особняк какого-то старого члена парламента к укладу семей мещан и ремесленников, населявших этот дом, в нем, где только можно было, понастроили перегородок и антресолей» [гл. 1].
Прототипом пенала, где живут Коля и Лиза, послужило общежитие газеты «Гудок» в Чернышевском переулке в Москве, где получил комнату И. Ильф в начале своего журналистского пути.
«Нужно было иметь большое воображение и большой опыт по части ночевок в коридорах у знакомых, чтобы назвать комнатой это ничтожное количество квадратных сантиметров, ограниченное половинкой окна и тремя перегородками из чистейшей фанеры. Там помещался матрац на четырех кирпичиках и стул. Потом, когда Ильф женился, ко всему этому был добавлен еще и примус. Четырьмя годами позже мы описали это жилье в романе «Двенадцать стульев»» [Е. Петров, Из воспоминаний об Ильфе].
То же или сходное помещение описано другим гудковцем, М. Булгаковым, в 1924: «В верхнем этаже… я попал в тупое и темное пространство и в нем начал кричать. На крик ответила полоса света и, войдя куда-то, я нашел своего приятеля. Куда я вошел? Черт меня знает. Было что-то темное, как шахта, разделенное фанерными перегородками на пять отделений, представляющих собою большие продолговатые картонки для шляп. В средней картонке сидел приятель на кровати, рядом с приятелем его жена… Шепот, звук упавшей на пол спички был слышен через все картонки, а ихняя была средняя» [Москва 20-х гг., Ранняя неизданная проза].
16//11
— Они нарочно заводят примус, чтобы не было слышно, как они целуются. — Ср. другой вариант в рассказе из жизни студенческого общежития: «Они перед тем, как ругаться, всегда зажигают примус, чтобы соседи не слышали их ругань» [Б. Левин, Личная жизнь, См 15.1928].
16//12
— Зверевы дураки, болваны и психопаты. — Сатириконовские нотки? Ср.: «[Иван Иванович и его жена решают, что] Крыжиковы зазнались, Иванкины дураки, а Степан Иваныч со своей кривобокой женой полные ничтожества» [Б. Гейер, Иван Иванович дома, Ст 34.1913]. Тематический номер «Сатирикона», посвященный обывателю «Ивану Ивановичу Иванову», отразился и в других местах романа [см. ДС 37//2].
16//13
Окно выходило в переулок. Напротив… помещалось посольство крохотной державы. — По Староконюшенному переулку, 23, вблизи пересечения с Сивцевым Вражком, находилась в эти годы миссия Дании [см. Вся Москва в кармане; Вся Москва 1928].
16//14
Ипполит Матвеевич вынул подушку-думку, которую возил с собой. — Обычай возить с собой подушку отмечается как в начале века («В одной руке тетка держала корзину с домашней снедью, в другой — дорожную подушку в полотняном чехле» [Кренкель, RAEM…, 9]), так и в советское время («Пассажир… развязал ремни на аккуратной скатке, снял с нее чехольчик, вынул и расправил пеструю подушечку…» [М. Кольцов, Когда без путевки // М. Кольцов, Конец, конец скуке мира]). «Обшитую пестрым сатином надувную подушечку» возит с собой герой рассказа В. Набокова «Хват» (1932). В мемуарах В. Катаева «думка» определяется как «трогательно-крошечная кружевная подушечка» [Разбитая жизнь, 251]. На ней порой вышивались уютные надписи вроде: «Отдохни часок».
