Матрац ненасытен. Он требует жертвоприношений… Ему нужна этажерка… он требует занавесей, портьер и кухонной посуды… — Пойди! Купи рубель и скалку!.. Мне стыдно за тебя, человек, у тебя до сих пор нет ковра!.. Работай!.. Я сломлю твое упорство, поэт!.. — Вы пугаете меня, гражданин матрац! — Молчи, дурак!.. — Я убью тебя, матрац! — Щенок! Если ты осмелишься это сделать, соседи донесут на тебя в домоуправление. — Рубель — стиральная доска с волнистой поверхностью.
Этюд о требовательном матраце имеет давнюю традицию. Вещи, восстающие против человека, чинящие над ним насилие, — мотив известный: ср. хотя бы «Мойдодыра» К. Чуковского или «Историю с чемоданом» Бунина. Близкие параллели к данному месту ДС обнаруживаются в сатириконовском юморе. В стихотворении В. Князева «Власть вещей» книжный шкап тиранит своего владельца:
Тема власти вещей над человеком часто затрагивалась писателями в период нэпа в рамках антимещанской темы; ср., например, знаменитый рассказ В. Катаева «Вещи» или стихотворение В. Гусева «Поход вещей», где кухонная утварь наступает на человека, настаивает на своих правах, торжествует над «песнями» [НМ 07.1928], или стихи Т. Тэсс «Вещи и мы» — о том, как в день получки наступают на человека матрацы, шкафы и т. д., требуя купить их [Чу 12.1929], или фельетон А. Зорича «Башмаки», где обувь становится господином своего владельца [Чу 10.1929]. Когда в стихотворном фельетоне Ю. Олеши гражданин заводит отдельную квартиру, вещи начинают взывать к нему еще с магазинных полок: «Купи меня!» [Зубило, Быта копыто, См 39.1928].
Стилистически диалог человека и матраца содержит отголоски экспрессионистских драм Л. Андреева — «Анатэма», «Жизнь Человека», «Царь-Голод» (далее А, Ж, Г и номер картины), пестрящих восклицаниями, угрозами, приказаниями, интонационно близкими к тому, что мы имеем в ДС. Ср.: «Танцуй, Давид, танцуй!.. Раздай имение нищим, дай хлеб голодным…» [АЗ]; «В пустыню, Давид, в пустыню!», «Скажи им правду, и ты поднимешь землю!» [А5]; «Я буду молиться!.. Я изнурю тело постом!.. Я посыплю голову пеплом!»[А5]; «Ты опоздала, женщина!» [А4]; «Ты обманул нас, еврей!» [А6]; «Ты лжешь, Царь-Голод!» [Г, Пролог]; «Ты лжешь, старик!» [Г3]; «Старик, ты обираешь нас!» [Ж5, вариант]; «Что же ты молчишь, Давид? Ты пугаешь нас» [А4]; «Молчи, молчи!», «Молчи и слушай меня!» [АЗ]; «Молчите!» [Г1]; «Молчи! Я задушу тебя, если ты крикнешь хоть слово, собака!»[А5] и др. Ср. пародию Бвг. Венского на Л. Андреева: «Что это? Это ты, Серый? Я не боюсь тебя, Серый!» [Мое копыто, 9]. Сама ситуация в «Анатэме» несколько напоминает отношение между матрацем и поэтом в ДС: с одной стороны, персонаж волевой, твердый, диктующий, пророчествующий (Анатэма), с другой — слабый, неуверенный, инертный (Давид). Реминисценции из Л. Андреева есть и во втором романе [см. ЗТ 11//4; ЗТ 13//4; ЗТ 16//14].
Властные повеления человеку со стороны вещей или персонифицированных сил, толкающих его на сомнительный, авантюристский путь (стяжательство и т. д.), — мотив, представленный и в мировой классике, в том числе у римского сатирика Персия, где эту роль играет Алчность (Avaritia):
