«день Белого цветка проводился 20 апреля. Целью был сбор средств для лечения заболевших и профилактики. Важное значение имела пропаганда медицинских и гигиенических сведений, устраивались лекции, бесплатно раздавались популярные брошюры. К продаже открыток, жетонов и цветов — белых ромашек фабричной и кустарной выделки — привлекались и дети. Помню, мы с сестрой и с мамой сначала ездили по улицам [Новочеркасска] в убранном лентами шарабане, а потом мы, дети, одни везли тележку-мальпост, украшенную цветами и наполненную белыми ромашками. Каждый цветок стоил 10 коп., но многие платили дороже…»
Несмотря на благородные намерения устроителей, кампании «Цветка» связались в радикальном сознании с «буржуйскими» затеями последних лет царского режима, что видно хотя бы из стихов В. Хлебникова (с мотивом из пугачевщины): Подымем ближе к небесам / Слуг белого цветка, — или из данного места у Ильфа и Петрова. [Ни 09 и 13.1912:182,263; Аверченко — в кн.: Опискин, Сорные травы; Катаев, Разбитая жизнь, 375; Каверин, Перед зеркалом, 88; Успенский, Записки старого петербуржца, 184; Новочеркасск — в кн.: Мануйлов, Записки счастливого человека, 59; Хлебников, Полужелезная изба… (1919)].
Кампании эти с соответствующим изменением колорита продолжались и в советское время. Например, во время Гражданской войны производились сборы «Раненому красноармейцу», а в 1927–1929 газеты сообщали о кружечных сборах и продаже значка «Красный цветок» в пользу беспризорных [Пр 13.05.27; КП 48.1929; Шефнер, Бархатный путь, 15–19] 3.
19//14
— Нельзя ли мне, — сказала она, робея, — тут у меня есть один молодой человек, очень милый и воспитанный мальчик. Сын мадам Черкесовой… — Ср. рассказ Чехова «Дамы», где дама, протежируя молодому человеку, прибегает к той же «дореволюционной» фразеологии: «Вчера приезжала ко мне Нина Сергеевна и просила за одного молодого человека. Говорят, у вас в приюте вакансия открывается… Юноша очень симпатичный» и т. д.
19//15
Да, в самом деле, куда девать Распопова? В брандмейстеры, что ли? — Брандмейстер — полицейский чиновник, в ведении которого находились пожарная команда, лошади, инструменты и т. п. Имел широкие права вмешательства в городскую жизнь на предмет пожарных неполадок. М. Булгаков в одном из гудковских фельетонов рассказывает об авторитарном произволе брандмейстера станции Можайск [Геркулесовы подвиги брандмейстера Назарова, Гудок 19.02.24 и Ранняя несобранная проза]. У Ильфа и Петрова в брандмейстеры выбирают Полесова. Эта роль, безусловно, должна нравиться Виктору Михайловичу, любящему встревать во все дела, командовать и поучать. Между прочим, один из «подвигов» булгаковского Назарова напоминает историю с разобранными Полесовым воротами в ДС10 (а заодно и с мотоциклом): «К годовщине пожарную машину до последнего винта разобрал. И не собрал».
19//16
Перед ним мгновенно возникли пожарные колесницы, блеск огней, звуки труб и барабанная дробь. Засверкали топоры, закачались факелы, земля разверзлась, и вороные драконы понесли его на пожар городского театра. — Проезд по городским улицам пожарной команды был во второй половине XIX — начале XX в. эффектным зрелищем, привлекавшим толпы зевак. «Москва была разделена на пожарные части, и каждая часть отличалась по цвету лошадей. Выезд пожарных на великолепных лошадях, в блестящих касках развлекал москвичей, и сам генерал-губернатор выезжал на большие пожары» [А. Оболенский, Мои воспоминания, 80]. Картина, возникшая в воображении Полесова, многократно запечатлена в литературе: «Мимо генерал-губернаторского дома громыхает пожарный обоз: на четверках — багры, на тройке — пожарная машина, а на парах — вереница бочек с водой… Лошади — звери: воронежские битюги, белые с рыжим. Дрожат камни мостовой, звенят стекла и содрогаются стены зданий… А впереди, зверски дудя в медную трубу, мчится верховой с факелом, сеющим искры» [Гиляровский, Москва и москвичи: Под каланчой; почти то же у Бунина, Ворон; у Куприна, Киевские типы: Пожарный].
