Там Альхен застенчиво перепродавал в частные лавочки добытые сахар, муку, чай и маркизет. — Подобная спекуляция была обычным явлением при дефиците товаров в государственном и кооперативном секторах. «Нэпманы подстерегают товары, имеющиеся в недостаточном количестве», — передает иностранный журналист со слов советского знакомого. «Когда такой товар завозится в кооператив, они первыми узнают об этом от служащего, состоящего с ними в сговоре, и скупают всю партию по оптовой цене, чтобы затем перепродать ее с изрядным барышом». П. Истрати сообщает, что «безработные кооператоры», у которых есть время стоять в длинных очередях, скупают в кооперативе дефицитные ткани и массу других вещей и сбывают их частникам, которые и продают их втридорога потребителю [London, Elle a dix ans, la Russie rouge! 35; Istrati, Vers l’autre flamme II, 73].
О скупке обывателями товаров, об очередях, вызываемых кривотолками о международном положении, см. также стихи Маяковского «Плюшкин, послеоктябрьский скопидом…» [Поли. собр. соч., т. 9].
27//3
У Кислярского была специальная допровская корзина. — Допр — дом предварительного заключения (ср. ДС 8//26). Корзинка Кислярского символизирует ежеминутную неуверенность нэпмана в будущем (во втором романе такую роль будет играть чемодан Александра Ивановича Корейко, хранимый на вокзалах, см. ЗТ 4//5). Ее устройство близко к известному в 20-е гг. юмористическому жанру «веселых проектов», основанных на дефиците вещей и жилой площади, вроде «универсального шкафа «Что хочешь»», превращаемого в кровать, умывальник, рояль, автомобиль, ларек и тюремную камеру [М. Зощенко, Н. Радлов, Веселые проекты (1928), Счастливые идеи (1931); см. об этом также Щеглов, Антиробинзонада Зощенко].
27//4
Судя по их жестам и плаксивым голосам, они сознавались во всем. — Ср. немедленное самораскрытие кружка после отъезда Верховенского в «Бесах» [Заключение], также начинающееся с признания одного из участников — Лямшина. Как и Лямшин, Кислярский является единственным евреем среди заговорщиков [указал Г. А. Левинтон]. Нэпман, частник в тогдашней сатире нередко был евреем.
27//5
— Ох! — запела вдова. — Истомилась душенька! — Ср. арию Лизы:
27//6
— Все берите! Ничего мне теперь не жалко! — причитала чувствительная вдова… — …Какое вознаграждение будет? [спросил Коробейников]. — Все берите! — повторила вдова. — Двадцать рублей, — сухо сказал Варфоломеич… — Сколько? — переспросила она. — Пятнадцать рублей, — спустил цену Варфоломеич. Он чуял, что и три рубля вырвать у несчастной женщины будет трудно. Попирая ногами кули, вдова наступала на старичка, призывала в свидетели небесную силу и с ее помощью добилась твердой цены. — Риторика первой фразы видна из сопоставлений: «— Все берите! Берите, слышь, себе! — зашамкал старик» [Г. Мачтет, Мы победили // Русские повести XIX века, 70-90-х годов, т. 1]; «— Берите все! — крикнул он не своим голосом. — Грабьте! Берите все! Душите!» [А. Чехов, Тяжелые люди]; «Все берите!.. Отнимайте последнее» [Чехов, Жена] и др.
В устах Грицацуевой предложение «берите все» звучит по-торгашески. В силу «плутовского» сюжета ДС/ЗТ большое место занимают в них сцены купли-продажи, обменов, предложений, приценок и т. п. На разных этапах романа ведется торг между Бендером и другими лицами — монтером Мечниковым, Корейко, членами «Меча и орала», Коробейниковым, Эллочкой, аукционной барышней, журналистами «Гудка» и т. п. Часто вступают в торговые переговоры и другие персонажи. Перечислять все подобные сцены здесь излишне, но следует отметить неизменно точную и комически-выразительную передачу фразеологии, связанной с торговлей и товарообменом.
