Романы Ильфа и Петрова полностью

…Налево живой человек стоит, а чем живет и как туда попал, тоже неизвестно. — Фигура человека на высокой скале — романтическое клише. В «Манфреде» Байрона заглавный герой стоит один на утесах, и мимо него, как и мимо отца Федора, пролетает орел [акт 1, сц. 2]. То же у Пушкина: Кавказ подо мною. Один в вышине / Стою над снегами у края стремнины. / Орел, с отдаленной поднявшись вершины / Парит неподвижно со мной наравне [Кавказ]. Ср. также «Тень барда» Бетховена (слова Ф. Германа): Высоко на скале поет / Седого барда тень…; картину романтика К.-Д. Фридриха «Путник над облаками» (1818); пушкинское Ты видел деву на скале [Буря] и др.

Текстуальные параллели к этому месту — в повести кн. В. Ф. Одоевского «Город без имени»: «Мы заметили на вершине почти неприступного утеса нечто, имевшее вид человека… Мы удивились, каким образом это существо могло взобраться на вершину почти по голым отвесным стенам «[Русские ночи, ночь 5], а также в одноактной пьесе Л. Андреева: «Наскале, представляющей собой почти правильный отвес… стоит какой-то человек… Как он попал туда, объяснить трудно…» [Любовь к ближнему]. Сходство с ситуацией в ДС здесь и в том, что смотреть человека на скале стекаются толпы туристов.

Ту же интонацию, что в ДС, встречаем в чеховском рассказе о затмении: «Наступила ночь, а куда девался день, никому неизвестно» [Злоумышленники: рассказ очевидцев]. Ср. также: «Стрекозу на свадьбе у почтмейстера видели, а где она теперь, неизвестно» [Записка].

38//14

— И дикий же народ! — удивлялись экскурсанты. — Дети гор! — Ср. ту же фигуру речи в очерке И. Ф. Горбунова «Сара Бернар»: «Экой дикий народ-то! Печенеги!» и в пьесе Н. Я. Соловьева «На пороге к делу»: «— Дико, дико! — Черкес, черкес народ!» [И. Горбунов, Поли. собр. соч., т. 1; Русская драма эпохи Островского, 379]. Вариант: «Арап-народ!» [Чу 23.1929].

38//15

Шли облака. Над отцом Федором кружились орлы. — Дальнейшие пушкинские ассоциации [см. выше, примечания 8 и 13].

38//16

Птичка божия не знает / Ни заботы, ни труда, / Хлопотливо не свивает / Долговечного гнезда. — В описываемое время одна из самых заезженных поэтических цитат. Вопрос огоньковской «Викторины»: «28. Какого автора и из какого произведения «Птичка божья не знает ни заботы, ни труда»?» Ответ: «Цыгане» [sic] Пушкина» [Ог 18.03.28].

38//17

И будешь ты царицей ми-и-и-и-рра, / Подр-р-руга ве-е-чная моя! — Из оперы А. Г. Рубинштейна «Демон» по поэме Лермонтова. В поэме и в опере «дух изгнанья» Демон обращается к княжне Тамаре: Тебя я, вольный сын эфира, / Возьму в надзвездные края, / И будешь ты царицей мира, / Подруга первая моя. Действие «Демона» развертывается в долине Арагвы, на фоне Кавказского хребта и Казбека. Героиня поэмы ничего общего не имеет с царицей Тамарой, чей «замок» в Дарьяльском ущелье также воспет Лермонтовым [см. выше, примечание 5]. Строки о царице мира издавна были одной из самых ходячих оперных цитат (««И бу-удешь ты царицей ми-ира…», — запел он, становясь в позу» [Чехов, У знакомых, и др.]) и остались таковыми в советское время. Благодаря им в сознании обывателя две разные Тамары — невинная княжна и сладострастная царица (а заодно и Клеопатра из пушкинских «Египетских ночей») — часто сливались в одну личность, и виды Дарьяла вызывали представление одновременно о роковой женщине, умерщвляющей любовников, и о влюбленном Демоне: «Дарьяльское ущелье, Тамара и Демон!» [Успенский, Записки старого петербуржца, 201]. Эта банальная контаминация высмеивается в очерке Тэффи «Горы»; напротив, В. Маяковский в стихотворении «Тамара и Демон» (1924) связывает дарьяльскую царицу Тамару с Демоном не иронически, а «демократически» — отдавая дань массовому узусу, хотя бы и основанному на недоразумении.

38//18

Хохочущего священника на пожарной лестнице увезли в психиатрическую лечебницу. — Концовка устоявшегося типа. Ср. у Чехова: «Наутро его свезли в больницу» [Житейские невзгоды]. И после: «Под утро его свезли в сумасшедший дом» [Боровский, Фельетоны (1908), 161]; «На следующий день председателя месткома бережно везли в ближайший сумасшедший дом» [Катаев, Тяжелая цифромания (1925)].