Девушки, прикрывшись книгами Гладкова, Элизы Ожешко и Сейфуллиной, бросали на приезжего трусливые взгляды. — Из наблюдений над чтением советских людей в 1926–1930: «Молодежь читает по большей части приключенческие романы и путешествия, кто постарше — брошюры по политэкономии, историю, биографии… Романы? Не очень… Даже Толстого не особенно читают. Кое-какие книги наших современных писателей — тех, которые описывают реконструкцию, пробуждение деревни, да еще революционные поэты, вот и все чтение» [Viollis, Seule en Russie, 153–154; со слов московского библиотекаря].
Согласно опросу читателей Московской области в 1927, наиболее читаемыми среди рабочих были Ф. Гладков, Л. Сейфуллина, А. Неверов и А. Серафимович; служащие предпочитали Гладкову П. Романова [Brooks, Studies of the Reader…, 195].
Книги Э. Ожешко должны восприниматься в этом ряду как девические бестселлеры более старых времен (и тем самым в некотором диссонансе с Гладковым и Сейфуллиной): «Читаю «Цепи» Ожешко» [из письма 16-летней девушки в 1911; В. Каверин, Перед зеркалом]. «Моя любимая Элиза Ожешко» [Прегель, Мое детство, 1: 246, 3: 251]. О читательских вкусах и анахронизмах эпохи см. также ДС 4//6; ДС 7//10; ДС 34//2; ЗТ 13//10 и 11.
1//13
…Размахивая вздутой папкой с тисненой надписью «Musique», быстро шел человек… Он что-то горячо доказывал седоку. Седок… время от времени показывал своему собеседнику кукиш. — «Нотная папка, где по-французски золотыми буквами написано «Musique»», была известной принадлежностью музыкальной барышни, спешащей на урок [Прегель, Мое детство, 1: 317; Тэффи, Дача, и др.]. У Л. Кассиля упоминается ««Musique» — черная папка с толстыми шнурами, с вытисненным медальоном Антона Рубинштейна, с белыми муаровыми закрышками» — в руках студентки дореволюционной консерватории [Вратарь республики, Собр. соч., т. 1: 384]. В. Милашевскому запомнилась «большая папка с черными петлями-ручками. Посредине папки медальоном — выдавленный выпукло, с легким блеском, профиль Бетховена» [Вчера, позавчера, 32]. В рассказе Г. Ландау «Аля», как и в ЗТ, папка «Musique» употребляется для целей, имеющих мало общего с музыкой, — ее носит проститутка для привлечения клиентов [ «Сатирикон» и сатириконцы, 378].
Кукиш — жест презрительного отказа, частый в плебейском обиходе 20-х гг. [см., помимо данного места, ЗТ8//36].В одном очерке о поездке по РСФСР некий «колбасник» обращается в контору на пристани за жалобной книгой. «Вам жалобную книгу, гражданин? — переспросил представитель власти… — Так получите же жалобную книгу, гражданин. — С этими словами гражданин из конторы протянул в окошко два чрезвычайно грязные кукиша и потряс ими в воздухе» [А. Гарри, О хорошем и плохом, КН 11.1929]. Вульгарный этот жест перешел в советское обращение из старого (ср. его употребительность у чеховских персонажей). Намек на него находим в «Самоубийце» Н. Эрдмана: «Для играния на бейном басе применяется комбинация из трех пальцев» [из самоучителя игры на трубе; д. 2, явл. 1].
1//14
Придется поставить вопрос о рвачестве. — В лице инженера Талмудовского выведен рвач, или летун, — человек, часто меняющий работу в погоне за выгодными условиями, частый персонаж сатиры начала пятилетки. Летуна нередко изображают парящим в небе: так, на рисунке К. Готова «Новый вид спорта» руководители производства пытаются поймать этого человека-мотылька сачками с надписью «Тарифная сетка» [Пж 18.1930]. На другой карикатуре фигура специалиста, улетающего по небу от завода, снабжена стихами:
Летун редко признается в корыстных целях, рисуя себя человеком принципа: «Мне на деньги плевать. Я вовсе не из-за денег, а из-за культурно-бытовых и общественных условий». При споре с нанимателями он «загибает пальцы», входя в такие подробности, как наличие и качество клуба, театра, даже буфета с холодным квасом и т. д., ни на минуту не забывая и о главном, т. е. окладе [Сарданапалыч, Речь летуна, Ог 30.08.30]. Ср. слова Талмудовского: «— Плевал я на оклад! Я даром буду работать!.. Квартира — свинюшник, театра нет…».
Кампания против летунов и рвачей особенно усилилась после XVI партсъезда летом 1930. Теме летуна, маскирующегося под пешего туриста, посвящен рассказ Е. Петрова «Знаменитый путешественник».
