«Фраки! Задумывались ли вы когда-нибудь, уважаемые читатели, соучастники грандиозной эпопеи… над судьбой этих маскарадных вериг, над птичьим костюмом, обязательным для дипломатов и лакеев…? Они исчезли в семнадцатом году наравне с другими вещами, большими и малыми, с «народолюбием» интеллигенции, с фельетонами «Русского слова», с территориальным пафосом «единой и неделимой». Прошло четыре года, каких, читатели!.. В один будничный день появился крохотный декретик, несколько строк под заголовком «Действия и распоряжения правительства Р.С.Ф.С.Р.», и тотчас же чудодейственно из-под земли выскочили эти живые покойники, более долговечные, чем многие иные, большие и малые вещи… Они не превратились ни в пыльные тряпки, ни в вороньи пугала. Поджав осторожно свои фалды, они пересидели безумье и вдохновенье. Они появились в тот самый день, когда несколько строчек милостиво амнистировали их» [Глава о фраках. Об изумлении, вызываемом возрождением фрака, см. также: Булгаков, Столица в блокноте (1922), Ранняя неизвестная проза, 54].
Журкевич — портной Наркоминдела, обслуживавший видных советских дипломатов. «В его пальто Розенгольц оставил Англию; в его брюках Чичерин сидел напротив Ллойд-Джорджа» [из репортажа в Чу 05 Л929]. О возродившихся в эти же годы лихачах рассказывает В. Катаев:
«Иногда в метели с шорохом бубенцов и звоном валдайских колокольчиков проносились, покрикивая на прохожих, как бы восставшие из небытия дореволюционные лихачи… У подъезда казино тоже стояли лихачи, зазывая прохожих: — Пожа, пожа! А вот прокачу на резвой!.. — Их рысистые лошади, чудом уцелевшие от мобилизации гражданской войны, перебирали породистыми, точеными ножками и были покрыты гарусными синими сетками, с капором на голове, и скалились и косились на прохожих…» [Алмазный мой венец].
5//5
— А кой тебе годик? — Двенадцатый миновал, — ответил мальчик. — Переиначенная цитата из «Крестьянских детей» Н. Некрасова:
5//6
