…Разглядывая темные, панцирные ногти на ноге Никиты. — Хамам, унижающим нежного героя, придаются черты звероподобия, отталкивающей животной силы: персонаж этого типа предстает голым по пояс, босым, в нижнем белье, он обезьяноподобен, покрыт волосами, издает неприятный запах и т. п. Таков Ноздрев, чуть-чуть не подвергнувший экзекуции Чичикова из-за шашек: «…хозяин… ничего не имел у себя под халатом, кроме открытой груди, на которой росла какая-то борода». Таковы мучители у В. Набокова в «Приглашении на казнь» (тюремщик Родион, пахнущий чесноком, палач мсье Пьер с воняющими ногами) и в «Камере обскура» (Горн — по пояс, а то и совершенно голый, обросший шерстью). В «Приключениях Растегина» А. Н. Толстого Семочка Окоемов, спускающий героя с лестницы, «снимал сапоги, чтобы не тосковали ноги… высунул огромную босую ногу». В «Растратчиках» Катаева любовное приключение героя кончается тем, что «из-за занавески вышел сонный детина в подштанниках и, сказавши негромким басом: «Вы, кажется, гражданин, позволили себе скандалить?», взял Ванечку железной рукой за шиворот, вынес, как котенка, на улицу и посадил перед домом на тумбочку» [гл. 7]. В «Епифанских шлюзах» палач имеет те же признаки [см. выше, примечание 33]. В «Зависти» Андрей Бабичев предстает перед Кавалеровым в кальсонах, вызывая в нем содрогание своей жизненной силой и душевной толстокожестью; позже он спустит Кавалерова с лестницы и преградит ему путь к Вале. В «Вечере» Бабеля удачливый соперник интеллигента Галина, «мордатый повар Василий… подтягивая штаны к соскам, спрашивает Галина о цивильном листе разных королей» (ср. использование любознательным Бабичевым знаний Кавалерова в «Зависти»).
Заметную роль в подобных сценах играют ужасающего вида ногти на ногах мучителя. Эту деталь мы встречаем уже в «Шинели» Гоголя, в сцене, где Акакий Акакиевич заискивает перед Петровичем и выходит от него «совершенно уничтоженный»: «Ноги Петровича, по обычаю портных, сидящих за работою, были нагишом. И прежде всего бросился в глаза большой палец, очень известный Акакию Акакиевичу, с каким-то изуродованным ногтем, толстым и крепким, как у черепахи череп». В «Камере обскура» Горн имеет «грязные и зазубренные ногти на ногах», а в рассказе «Облако, озеро, башня» героя истязает спутник по туристической экскурсии — «упрямое и обстоятельное чудовище в арестантских подштанниках, с перламутровыми когтями на грязных ногах и медвежьим мехом между толстыми грудями». В «Вечёре» Бабеля любовное унижение Галина рисуется в намеренно отталкивающих чертах: «Четыре ноги с толстыми пятками высунулись в прохладу, и мы увидели любящие икры Ирины и большой палец Василия с кривым и черным ногтем». Повторяемость данной детали легко понять ввиду ее смысловой емкости: в ней совмещаются моменты вульгарной беззастенчивости, обычно связываемой с демонстрацией босой ноги, и сокрушительной, безжалостной силы, выражаемой через образ железных когтей, зубов и проч. Возможно и то, что когтистые ноги несут зооморфные и хтонические коннотации, вполне уместные в мотивах рассматриваемого типа. Интерпретаторы демонологического толка прямо говорят, что «Никита Пряхин — бес», и что его ««темный, панцирный ноготь» — это уже не ноготь, а… коготь» [Каганская, Бар-Селла, Мастер Гамбс и Маргарита, 41,43]. Однако типологическое объяснение, возводящее данную деталь к широко распространенному в литературе мотиву (заведомо не всегда с демонической подоплекой), кажется нам более объективным.
13//40
И покуда его пороли… а бабушка покрикивала с антресолей: «Так его, болезного, так его, родименького!»… — Как все жильцы Слободки, ничья бабушка отмечена сгущенной речевой характерностью. В литературе из народной жизни речь стариков и старух пересыпана словечками «касатик», «родимый», «кормилец», «сердечный», «рожоный», «болезный» [все взяты из произведений Д. В. Григоровича]. «Никого-то у тебя нету, как я погляжу, болезный ты мой!» — говорит «выжившая из ума старушонка» [А. А. Тихонов-Луговой. Швейцар // Писатели чеховской поры, т. 2].
13//41
Последним взял розги Митрич… Но Лоханкину не пришлось отведать камергерской лозы.
