«— Сотрудник Северн… — Кто такой-с?! — Сотрудн… — А кто такой?! — Сотр… — Кто такой? Карточку! О Господи!.. Что угодно-с? В двух словах, покороче, и мое почтение! — Я, Ваше Превосх… — А! По-короче-с! — Я хотел поинтересоваться только, какого вы мнения о радии…» [О. Э. Озаровская, Интервью // О. Э. Озаровская, Мой репертуар].
В классике образцы такого диалога находим у Мольера, например, в «Браке поневоле» [Сганарель и Панкрас, сцена 4].
Своеобразна переориентация, которой эта фигура подвергается в диалоге Бендера с Супруговым. В «канонической» ее версии чиновник, требуя от просителя краткости, фактически не дает ему говорить, и тот уходит ни с чем. Здесь тот же окрик «Короче!» имеет прямо противоположный эффект, сокращая путь Бендера к гонорару. Тема ясна: «ротозейство, разбазаривание государственных средств под маской деловитости».
24//15
Помрежи вели черного козла, восхищаясь его фотогеничностью. — Согласно средневековым представлениям, козел связан с демонами и ведьмами. Он непременный участник шабаша [см.: Брюсов, Огненный ангел, IV.2; Funk and Wagnall’s Standard Dictionary of Folklore…, 456 и др.]. Таким образом, козел вписывается в инфернальную картину кинофабрики (см. следующее примечание).
Но у него есть и другая вероятная роль. Заметим, что козла на кинофабрике «ведут» куда-то, словно жертву. Козел — «хтоническое животное, соотносимое одновременно с плодородием и со смертью»; в обрядах ряда народов черный козел умерщвляется или приносится в жертву, чтобы обеспечить возрождение [см. Топоров, Несколько соображений о происхождении древнегреческой драмы, 101; Топоров. Козел // Мифы народов мира, т. 1]. Но кинопромышленность как раз и переживает момент «смерти-возрождения», поскольку, как было сказано, немое кино кончилось, а звуковое лишь рождается. Ильф и Петров чутки к метафорике перерождения, как и к другим пограничным и начально-конечным символам [см. ЗТ 1//32, сноску 2, 21//10; ЗТ 23//4 и Введение, раздел 5].
24//16
И в ту же минуту раздался бой вестибюльных часов… С берега, из рыбачьего поселка, донеслось пенье петуха. — Ср. у Блока:
Для соавторов типично подводить совучреждения под сквозные метафоры: сумасшедший дом (рассказ «На волосок от смерти», 1930), ипподром [см. выше, примечание 9], инфернальный мир («Геркулес»), часто под несколько таких метафор сразу. Конец дня на кинофабрике открыто соотнесен с историями о чертях, ведьмах, шабаше (курьерша с помелом, летающий ассистент и проч.). Сотрудники, бросающиеся к выходу, завязший в дверях ассистент с копытцами и петушиный крик отсылают к гоголевскому «Вию». Изображение учреждения как сборища чертей и ведьм развернуто в «Дьяволиаде» Булгакова, где есть сходная сцена конца служебного дня: «В это мгновение часы далеко пробили четыре раза на рыжей башне, и тотчас из всех дверей побежали люди с портфелями» [гл. 5]. Ср. фразу «И в ту же минуту…» и четырехкратный бой часов в данной сцене ЗТ и в рассказе «На волосок от смерти». По-видимому, мотив восходит к Гофману и его русским последователям, у которых колдовские и демонические силы часто действуют под прозаичной чиновничьей личиной.
Сцену, сходную с этим местом ЗТ, мы находим в антибюрократической сатире А. Стриндберга: «С роковым ударом часов [церкви Риддархольм в Стокгольме] чиновники повскакивали со своих мест, как если бы вспыхнул пожар… Через две минуты во всем множестве канцелярий не оставалось ни одного человека» [Красная комната (1879), гл. 1]. Другой сатирический мотив из того же романа, на сей раз в применении к «Геркулесу», см. в ЗТ 11//8.
24//17
Антилоповцы вели чистую, нравственную, почти что деревенскую жизнь. — Это и некоторые другие места романа [см. ЗТ 7//13; ЗТ 8//37], где «закоренелые грешники» приобщаются к чистой и здоровой деревенской жизни, как бы забывая на время о своем греховном состоянии, содержат сентиментальный мотив, представленный, например, в «Доме Телье» Мопассана, в рассказе Чехова «В овраге» (Анисим) и др.
24//18
