По вечерам со спортивных полей возвращались потные счастливые футболисты. За ними, подымая пыль, бежали мальчики. — Упоминанием о футболе в Черноморске августа 1930 г. соавторы приносят дань памяти своего детства, когда одесская молодежь поголовно увлекалась этой тогда еще не очень распространенной игрой. О своей футбольной юности в старой Одессе подробно вспоминает Ю. Олеша, гордо заявляющий: «Могу сказать, что видел зарю футбола» [Ни дня без строчки, 109–115].
24//19
Козлевич получил брелок в виде компаса, который очень подошел к его толстым серебряным часам. — Одна из форм часового брелока, бывших в моде в девятнадцатом столетии. В романе Пьера Бенуа «Соленое озеро» (рус. пер. 1923) его носит глава мормонской церкви Бригам Янг: «Он поигрывал миниатюрным компасом, украшавшим цепочку его часов» [гл. 9; действие в середине XIX в.]. В романе того же автора «Мадемуазель де ля Ферте» (1923) профессор-медик носит брелок в виде золотого буссоля [то же, что компас; ч. 4; действие в 1880-е гг.]. Высокоразвитая культура брелоков различала профессии и ведомства, намек на что мы видим и в компасе Козлевича. Мемуарист вспоминает часовой магазин Николая Линдена в Санкт-Петербурге, где
«самою разнообразною была витрина с брелоками: коралловые женские ноги, голова вепря, крест, якорь и сердце — Вера, Надежда, Любовь, циркуля, маленькие погоны разных полков и крошечные наплечники в эмали разных институтов: Е-II — Горного института с густою синей каймою, H-I — Технологического, серебристые «путейские» — A-I с замысловатыми украшениями вдоль буквы, и круглые в виде нашлепки или выпуклого венка у лесников» [Горный. СПБ (Видения), 2000, 70].
24//20
— Какая фемина! — шептал он [Паниковский]. — Я люблю ее, как дочь! — О словечке «фемина» см. ЗТ 23//8 со сноской 3. «Я люблю ее все равно как родную дочь», — не раз повторяет в рассказе В. Катаева «Ребенок» (1929) стареющий интеллигент Людвиг Яковлевич, у которого завязывается нерешительный роман с домработницей Полей.
24//21
На площади, выложенной лавой, прогуливались молодые люди, любезничая и смеясь. — Об импортной лаве, этом материале одесских мостовых, неизменно вспоминают старые одесситы: «Я был на нашей далекой родине. Снова увидел недвижимый пейзаж бульвара, платанов, улиц, залитых итальянской лавой» [ИЗК, 316]; «Улица, вымощенная синей итальянской лавой, была тиха и так печальна…» [Липкин, Квадрига, 154]; «На бульварах, выложенных синими плитами итальянской лавы, ходят куры» [С. Бондарин, Златая цепь, 10]; «Гладкую кладку каменных плит мостовой» вспоминает в своих заметках о поездке в Одессу в 1936 С. Эйзенштейн [Избр. произведения, т. 1: 513]. Комментатор слышал от А. И. Ильф, что лаву в свое время завозили в Одессу иностранные суда, прибывавшие за российским хлебом. По словам Александры Ильиничны, от знаменитых мостовых из лавы дошли до наших дней лишь незначительные клочки — по большей части во дворах и других забытых уголках города.
24//22
За строем платанов светились окна международного клуба моряков. Иностранные матросы в мягких шляпах шагали по два и по три… — Наряду со старинной мостовой, упомянуто здание вблизи музея, стоящее и поныне. Имеется в виду
«Дворец Моряка, раскинувшийся на приморском бульваре, специально рассчитанный на матроса, ведущий громадную работу по культурному обслуживанию моряков. Это особенно чувствуют иностранные моряки, сравнивающие Одессу с портами других «цивилизованных» стран. В интернациональном уголке, украшенном тропической зеленью, встречаются китайцы и греки, итальянцы и негры» [С. Вич, Одесса-порт, КП 02.1929].
24//23
