Есть в ляписовском эпизоде и другой популярный момент, восходящий к "Сатирикону". Как известно, в этом журнале были специальные рубрики для издевательства над малограмотными авторами ("Почтовый ящик" и др.). В одном рассказе военного времени сотрудники редакции уличают автора в неправильном употреблении слов, в незнании смысла терминов. "— Какую вы написали странность: „Австрийцы беспрерывно стреляли в русских из блиндажей, направляя их в них“. Что значит „их в них“? — Что ж тут непонятного? „Направляя их в них“ значит направляя блиндажи в русских. — Вы, значит, думаете, что из блиндажа можно выстрельнуть?" Как вскоре выясняется, журналист воображает, будто блиндаж — "нечто вроде пушки" [Аверченко, Специалист по военному делу]. Сходный спор происходит у Ильфа и Петрова: "— Скажите, Ляпсус, — спросил Персицкий, — какие, по-вашему, шакалы?.. — Ну, такие... В форме змеи" (и далее столь же невежественное употребление Ляписом слов "седло дикой козы", "пеньюар", "домкрат" и т. п.). Неправильное обращение Никифора с терминами перекликается, конечно, и с ляпсусами порнографа-приспособленца в аверченковских же "Неизлечимых" (как, например, в "исторической" главе: "Сняв с высокой волнующейся груди кокошник, [боярышня Лидия] стала стягивать с красивой полной ноги сарафан..."). Этот мотив превратного словоупотребления перешел от сатириконовцев в советскую сатиру и пародию 2.
В рассказе мемуариста [М. Штих (М. Львов), В старом "Гудке", см. Воспоминания об Ильфе и Петрове] подтверждается достоверность спора о "шакале в форме змеи" и рассказывается, как сотрудники "Гудка" по аналогичным признакам уличали автора стихов в незнании слов "шпалера", "дактиль", "ящур" и т. п. И в ДС, и в мемуарах, и у Аверченко халтурщик темнит и защищается, нагло настаивая на своей правоте. Похоже, что под сатириконовским влиянием в конечном счете сложился не только романный эпизод о Гавриле, но и гудковская культура в целом, стиль насмешек над приходившими в редакцию халтурными авторами. Нет нужды доказывать, что гудковцы были хорошо начитаны в сатириконовской литературе и вводили ее стилевые черты в собственную речевую практику.
Типологические черты Никифора Ляписа были, таким образом, достаточно распространены в юморе первой четверти XX века, так что говорить о реальных прообразах его фигуры следует с заведомою осторожностью. Тем не менее, попытки (притом взаимнопротивоположного толка) найти такие прототипы в газетно-литературной среде 20-х гг. делались не раз. Так, по словам И. Кремлева, "чаще всего эти Никифоры Ляписы рекрутировались из относительно известных во время оно дореволюционных журналистов, оказавшихся с революцией не у дел и с перепугу бросившихся в омут халтуры и легкого заработка". Как пример мемуарист называет популярного когда-то в Одессе журналиста М., а также Д., "дореволюционного журналиста, подвизавшегося в желтоватой „Петербургской газете" и в откровенно желтом „Петербургском листке"". Этот последний признавался коллегам, что снимает с каждого своего опуса по десятку копий — авось где-нибудь да возьмут [Кремлев, В литературном строю, 194-196]. Недругом конце спектра стоят критики, усматривающие в фигуре Ляписа черты В. Маяковского [например, Одесский и Фельдман, ДС]; см. ниже, примечание 10.
М. Штих [В старом "Гудке"] предлагает искать прообраз Ляписа в кругу молодых начинающих литераторов, обегавших редакции в поисках хлеба насущного. Мемуарист приводит анекдотические факты о невежестве некоего предприимчивого юнца и сообщает, что тот "прекратил свои посещения лишь после того, как узнал себя в авторе „Гаврилиады“. Не мог не узнать. Но это пошло ему на пользу; парень он был способный и в последующие годы, „поработав над собой“, стал писать очень неплохие стихи". В. Ардов и некоторые другие мемуаристы пытаются даже указать прототипа Ляписа по имени:
