– Вода! – Игорь схватил Сашу за плечо, поднял, оттащил. Взгляд некроманта был совершенно осмысленным: Смородина забрала то, что он ей отдал. – Здесь же ручей, надо дать ему воды!
Саша посмотрела на него как на идиота, но в светло-сиреневой утренней дымке Игорь был похож на воина – или на святого, которого переполняла решительность и непоколебимая вера.
– Это мой мир, – ответила она. – Здесь нет магии, здесь нет живой воды, если ты об этом.
Зоя лишь покачала головой и, расстегнув обгорелый пиджак и сбросив его на землю, пошла туда, откуда веяло свежестью ручья.
– В мире нет, – сказала она. – А в нас – есть.
Саша бросилась за ней, не разбирая дороги. Ей хотелось верить – и было страшно верить.
Зоя несла пригоршню ледяной воды с той трепетной осторожностью, с которой несут новорожденного. Ее руки окутывало золотое облако: магия превращала обычную воду в живую. Саша смотрела, и ей казалось, что она спит и вот-вот проснется. Из травы выпорхнула птичка, разлилась бойкими трелями, и весь мир откликнулся: жить, жить, жить! Встав на колени рядом с Денисом, Зоя аккуратно влила воду в его приоткрытый рот, и Саша поняла, что все было не зря.
Денис поперхнулся, закашлялся, сел, оторопело глядя по сторонам и не понимая, где находится. Ненужная уже портупея соскользнула с его тела, пятна крови на одежде растворялись, словно их и не было. Он посмотрел Саше в глаза и едва слышно произнес:
– Все-таки перешли. Да… смогли.
И только тогда Саша поняла, что вернулась домой. Она рассмеялась, обняла Дениса так крепко, что руки заныли. «Дома, дома, ты снова дома!» – пело летнее утро, захлебываясь светом и счастьем.
В этот миг мама проснулась, еще не зная, что сегодня Саша взбежит по ступенькам и нажмет на кнопку звонка.
Когда Майя приехала в «Теплый край» и устроилась на работу в дом Ярослава Арепьева, бывшего врача, то даже и представить не могла, что в один далеко не прекрасный день будет прятаться от убийц.
Комнатушка для швабр и бутылок с моющими средствами больше была похожа на шкаф. Когда незваных гостей в доме стало слишком много, а потом раздались крики и выстрелы, то Майя скорчилась среди тряпок и коробок, закрывая голову и повторяя: «Мамочка, пожалуйста, пусть они меня не найдут. Пожалуйста, мамочка!»
Потом в доме воцарилась тишина – густая, мертвая. Майя сказала себе, что не выйдет из своего крохотного укрытия, пока не приедет полиция и не вытащит ее, – но потом вдруг поняла, что никакой полиции не будет и надо спасаться самой. На то, чтобы выбраться из комнатушки для швабр, ушло чуть больше часа: Майя вставала, но от страха у нее начинала кружиться голова, и она снова опускалась на пол, прижимая ладони к ушам.
Она не знала, чего боится. Ей, девчонке, выросшей в трущобах, приходилось видывать и кое-что похуже мертвецов. Но сейчас в доме было нечто, с чем живому человеку нельзя столкнуться.
У этого нечто даже запах был – давящий, кровавый, с хвойными нотками. Майя не слышала ни шагов, ни голосов, ни дыхания, но каким-то глубинным, первобытным чутьем знала, что в доме есть кто-то еще, кроме нее, и это знание не позволяло ей подняться с пола.
Наконец она собралась с духом, поднялась и, толкнув дверь, выглянула в коридор.
Никого. Тишина. Ярослав Павлович сегодня отпустил повара и охранника до самого вечера. Они приедут только в пять.
Всхлипнув, Майя выскользнула из комнатушки для швабр и бесшумно, как ее научили в кадровом агентстве, которое занималось подбором прислуги, пошла в сторону гостиной.
Ярослав Павлович лежал на ковре, и было ясно: ему уже не поможешь. Хозяин дома был мертв. Падая после выстрела, он свалил со стола фруктовницу, и теперь кусочки яблок, груш и ананасов рассыпались рядом с его простреленной головой, словно уродливый нимб. Какая-то часть сознания спокойно заметила, что в такой ситуации надо бы закричать во все горло, но Майя смогла лишь ойкнуть и тотчас же зажала рот ладонью.
Надо было выйти из дома. Побежать к охране поселка, попросить вызвать скорую помощь и полицию, если этого до сих пор еще никто не сделал. Но Майя всхлипнула и на непослушных ватных ногах поковыляла к лестнице на второй этаж.
Запах тут царил как на бойне. Дверь в комнату Фила была приоткрыта, и Майя сказала себе: «Не заходи туда. Не надо».
И все-таки зашла.
Фил всегда относился к ней непринужденно-насмешливо, словно Майя была не просто прислугой, а обычным человеком, таким же, как он. Ярослав Павлович видел в ней вещь, не больше, а вот Фил… Он сейчас лежал в луже крови на полу, он был мертв: челюсти какого-то громадного животного почти отделили его голову от тела.
– Ой… – выдохнула Майя и окликнула его так, словно он мог отозваться. – Филипп Яросла… Ой, мамочка…
Она осеклась. Воздуха не хватало. Почти без сил Майя рухнула на край кровати – надо было бежать и звать на помощь, надо было действовать, но она не могла пошевелиться.
Так она сидела на кровати, глядя на мертвеца и не зная, сколько времени прошло с того момента, как она вошла в комнату. Мир будто бы остановился, залип в густом прозрачном желе.
