– Верно, – устало откликнулся Денис. Голос был настоящим, привычным, не грохотом грома в последнюю осеннюю грозу. Черная рука в латной перчатке опустилась на плечо Саши, и она с каким-то давящим ужасом поняла: пора.
Металл был ледяным, и лед прожигал даже не до костей – до самой глубины души.
– Он обязательно найдет способ выйти на свободу, и тогда все начнется заново, – продолжала Зоя. – У них ведь остались записи, технологии… что-то мне подсказывает, что Добрынин до них не доберется. Они будут искать Игоря. А я его не отдам просто так.
Саше подумалось, что призрак девочки почему-то улыбнулся бы, услышав эти слова.
– Будут, – кивнул Денис. – Пойдем?
Он подтолкнул Сашу к мосту, и она сама не поняла, как вбежала на горелые бревна. Кругом поднимались огненные волны, жар был таким, что каждый вдох давался с болью. Саша сделала еще шаг и услышала ласковый голос реки:
– Дай мне что-нибудь. Чтобы пройти на другой берег, надо что-то отдать.
По бревнам прокатился золотой гвоздь из портупеи Дениса, и пламя, которое поднималось со всех сторон, смирило свою ярость. Двигаться было тяжело, словно Саша угодила в паутину. Она хотела обернуться и тотчас же услышала, как Денис крикнул:
– Не смотри назад! Не оборачивайся!
– Дай мне! – пропела река со звонкой сокрушающей алчностью. – Дай мне еще!
Пламенные стены вновь воздвиглись слева и справа от моста. Жар бил по глазам. Саша хотела сделать шаг и не смогла: река не пускала ее дальше.
– Я отдаю свое одиночество! – услышала она голос Зои, и Игорь тотчас же произнес:
– А я – свое несчастье!
Они встали рядом с Сашей и взяли ее за руки. Когда еще один золотой гвоздь упал впереди, то все трое смогли сделать еще несколько шагов. Мост казался бесконечным, огонь ревел, и багровая тьма над головами давила могильной плитой.
– Я отдаю свою боль, – прошептала Саша. Губы потрескались от жара, лицо казалось высушенной маской.
Два новых гвоздя дали им возможность пройти еще, и из грозовой тьмы за ее спинами раскатилось:
– Я отдаю свою вечность.
Четыре слова легли над бездной, и Саша услышала мягкий смех реки.
– Больше! – с лукавой улыбкой сказала Смородина, и в ее голосе звучал неутолимый голод. – Мне надо больше!
Денис вынимал гвозди и бросал их на черные бревна моста. Огонь то поднимался до самых туч, то смирялся и опадал – тогда Саша видела, что тьму наполняют призрачные лица. Вот мелькнул Арепьев с простреленной головой, вот его сменил Фил – челюсти упыря разорвали его горло. Вот порыв ветра снес их, уступая место Кириллу с черно-красными провалами на месте глазниц. Павли не было, и почему-то Саша этому обрадовалась.
Время растянулось и скомкалось. Кругом была ночь, и она казалась бесконечной. Черные бревна прожигали ступни, и каждый новый шаг давался все труднее.
Очередной гвоздь прокатился по Калинову мосту, давая им возможность сделать еще несколько шагов. Смерть выкупала их у смерти.
– Больше! – ревела и грохотала Смородина, окатывая их могильной вонью. – Дайте мне еще!
Но впереди уже был виден конец моста: он утыкался в черный мертвый берег, но за чернотой зеленела трава, а по траве разливался мягкий розовый свет летнего утра. Огонь, который поднимался со всех сторон, перехлестывая через мост и высушивая душу, уже не страшил. Река пусть нехотя, но пропускала идущих: она получила достаточно, чтобы проход для них открылся.
Саша шла и слышала пение жаворонка и журчание ручейка. Впереди поднималось солнце, и начинался новый день.
Еще один гвоздь. Стебельки травы поднимались из мягкой туманной ваты, и каждый глоток воздуха был словно нота в общем хоре.
Еще один. Ночь отступала, откатываясь на запад синими волнами. День приходил по ступеням трав и цветов.
Последний гвоздь упал в тот момент, когда они сбежали с моста и рухнули в траву. Огонь взметнулся на невообразимую высоту и упал: Смородина смирилась и пропустила.
Золото почернело и рассыпалось, ветер подхватил его и унес, забрав все до крошки. Саша села в траве, торопливо обернулась и увидела, как огненный ужас перехода между мирами растворяется и тает без следа. Ушла река Смородина и Калинов мост – они ушли, оставив…
Саша бросилась к Денису: тот раскинулся на земле, иссушенное мертвое лицо смотрело в утреннее небо, и портупея была пуста. Возле каждого прокола в ней по футболке расползались кровавые пятна. Задыхаясь от своей потери, Саша встряхнула его, попыталась найти пульс на шее: Денис казался куклой, которую бросил кукольник.
Где-то далеко-далеко всхлипнула Зоя. Игорь о чем-то сбивчиво заговорил, но Саша его не слышала, захлебываясь в горе, которое поднялось в ней с такой высотой и силой, что почти вышибло жизнь.
Денис не мог. Нет, он не мог. Только не так, нет.
Можно было спорить и сопротивляться, можно было кричать и плакать – но гвозди с Кощеевой смертью рассыпались на Калиновом мосту. Все кончилось вот так – безжизненно разжатой ладонью, кровью, слепым взглядом, устремленным в небо.
