Перед ним вырисовывался образ хорошенькой девушки, сбежавшей от рутины деревенской жизни, коровьих лепёшек, быдло-молодёжи. Проще было безвылазно оставаться там, но она решилась найти более достойное окружение, другое применение для своей тонкой душевной организации. Нашла в себе смелость и силы… и теперь осталась совсем одна. Маленькая девочка в бездушном городе. И если у неё ничего не получится, то придётся вернуться туда, где её никто не понимает…
– А я не могу. Понимаешь, никак не могу, – смотрела она на Мишу выразительно, не мигая. – Я там просто зачахну. Или стану такой как все. А иначе меня просто сожрут…
Она знала, что её никто не в силах сожрать. Скорее она кого-то проглотит. Но, ах, как же приятно быть слабенькой девочкой. И как же хорошо, когда он так сдвигает брови, концентрируя на ней всё своё внимание. И как же спокойно было после таких бесед.
Лика шла на поправку и осознавала это с ужасом. Она встанет на ноги, и у него не будет повода сидеть с ней рядом, и ему не в чем станет ей сочувствовать. Оставалось совсем мало времени рядом с этим человеком, и надо было что-то делать, пока они не расстались совсем.
Он почти всё время стал проводить на работе, брал дежурства, уставал, не замечая, как кожа на переносице собирается в суровую складку. Зато замечал, как у неё пробегают по плечам мурашки во время осмотра. Рукопожатие перестало быть просто тёплым, между ладонями проскакивал заряд. Она закусывала губы и почти уже не смотрела в глаза.
На очередном осмотре утром она чуть не расплакалась, расстёгивая верхнюю пуговицу халата. У него дрожал в руках стетоскоп. Тех страшных хрипов уже не было, но дышала она неровно, взволнованно. Он не стал спрашивать – почему. Хочет или боится – он не мог разобраться, и от этого заводился сам. От одной только мысли об её маленькой фигурке под толстым больничным одеялом и странных глазах, грустных, испуганных и благодарных.
С ней такое случилось впервые. Она смотрела на волосинки на тыльной стороне руки и хотела прижаться к ним губами. Она не могла смотреть в искрящиеся добротой глаза, рассматривала кадык и сглатывала так, будто ей тяжело даётся каждое движение. Когда он наклонялся к ней, вдыхала парфюм, смешанный с дымом от нервно выкуренной сигареты, но перед этим обязательно закрывала глаза и уплывала, желая обхватить его шею и уткнуться в неё, вдыхая глубже и глубже… Оба молчали. Она – потому что девочка и потому что никогда ни с кем не говорила ещё об этом. Он – потому что порядочный… или был таким до этой пациентки. Лика была хороша и притягательна без румянца на щеках и соблазнительных форм. Её тело как будто терялось под складками больничной одежды. Она сводила с ума своим взволнованным возбуждённым трепетом. Когда она неуверенно просила его задержаться на минуту, он ощущал свою необходимость для неё. И то, что никогда никому не был так важен и мил, как ей, будоражило воображение. Ласково беседуя с ней, чувствовал, что отдаёт что-то очень серьёзное, фактически ничего особенного не делая, ощущал, что делится тем, что поможет ей. С ней он был особенно значительным и сильным. Это тешило его самолюбие. Её видимая беззащитность манила и увлекала. Прежде его соблазняли только весёлые девушки с хорошим макияжем, в обтягивающих коротких юбках, на высоких каблуках, источающие дорогой парфюм и уверенность в себе. Он и не думал, что может вот так, всем существом, потянуться к девочке в больничной койке, грудь которой совсем недавно дёргалась, надрывно кашляя и хрипя. Он потянулся! Смущаясь только пошлости ситуации – как из банальных эротических историй. Не было во всём происходящем блеска этих историй, и эротизм был совсем иной: более острый, пронзительный, неизбежный.
– У тебя опять глаза блестят. Нездорово как-то, – тихо заметил Миша, касаясь её лба во время очередного обхода.
Она подалась лицом вперёд и прижала его ладонь сильнее ко лбу.
– Тебе кажется. Вот видишь, всё нормально…
А в голосе – тысяча несчастий, никакого «нормально». Надо слушать не возобновились ли хрипы, а он вдруг не смог сказать о том, чтобы расстегнула одежду. Она глазами пробежала по его лицу, и сама тихо освободилась от халата, осталась в ночной рубашке. Глядя поверх голого плеча, он выполнил профессиональные обязанности.
– Дышишь хорошо. Скоро буду выписывать.
Тяжело поднялся и вышел. Но не успел взять сигареты, в дверях его ночной каморки появилась Лика. Как привидение: в белой рубашке ниже колен. Как стихия, которая настигнет всё равно, не за чем продлевать мучение.
Она преодолела больничный коридор в считанные секунды. В палатах выключали свет, разговоры сменялись похрапыванием, в комнате медперсонала по телевизору смотрели концерт. Худые ноги в резиновых тапках неслись к нему, быстро, чтобы не передумать. Лика приподняла ночнушку и осмотрела свои острые коленки. Похудела… ужас, как некрасиво… Может, остановиться? Но внутри, в животе и ниже, всё изнывало.
