Отступников уничтожали физически, либо, если они считали себя христианами, применяли различные меры духовного воздействия, полагая, что тяжко согрешивших, отринувших догматы Церкви, рано или поздно накажет сам Бог. Самой суровой карой при этом считалось отлучение от Церкви — афорисмос — подвергнутый ему человек временно, от одного дня до года, или навсегда исключался из общины верующих, прерывал связь с Церковью, с «церковным общением» — екклисиа праксои и становился изгоем общества. Он лишался той помощи и благодати — Божьего дара, энергии, которые Церковь предлагала всем своим собратьям. Афорисмос отнимал у него те блага и преимущества, которые были приобретены им в Таинстве Святого Крещения, отсекал от церковного организма. Для отлученного оказывались чужды и недействительны заслуги и ходатайства святых, молитвы и добрые дела верующих. Больной оставался без помощи, умерший — без церковного погребения, умирающий — без утешения, дети — без Крещения, свадьбы — без благословения.
Отлучение, как правило, подкреплялось церковным проклятием от имени Бога — анафемой, дословно с греч. «отставлением», которое возглашали над отлученным во время служения Литургии в церквах. Даже убийство таких отвергнутых, предоставленных самим себе, не влекло за собой полагавшегося по закону наказания. Если еретик умирал, отринутый Церковью, она не производила над ним никаких служб, тем самым обрекая его погибшую душу на вечные страдания. Будучи наложенным на земле, афорисмос с анафемой не слагались и на небе. Такова была суть наказания отлучением церковным проклятием, наказания для верующего поистине тяжелого и страшного.
Тем не менее, в самом христианстве — учении чрезвычайно сложном, местами даже непонятном, «неудобовразумительном», как сказал еще апостол Павел, оставалось много неясного, противоречивого и спорного. В нем было нечто запредельное, непонятное земному уму и он начинал властно требовать своего — того, что мог бы по-человечески понять. Слова, произнесенные когда-то Иисусом Христом и его учениками — апостолами, толковались по-разному. Достаточно было столкнуться с трудами гностиков, так называемых «знающих», чтобы поразиться эклектичности их восприятий всего унаследованного от Нового Завета, иудаизма и даже зороастризма. Да и кем был сам Христос — необычайным человеком, Богом или же богочеловеком? Из разных толкований христианского вероучения рождалось то, что называлось по-гречески аиресис — ересь, дословно «выбор», то есть выбор иного объяснения религиозных доктрин, идей, несовместимого с не подлежащими обсуждению, не оставлявшими выбора догмами официальных, канонических церковных Соборов.
Духовная жизнь в ранней Византии отличалась необыкновенной, потрясающей интенсивностью. Продолжавшиеся тесные контакты, взаимодействия между христианами и нехристианами, скрытыми и явными язычниками, приводили к тому, что и те, и другие не развивались в изолированной оппозиции друг к другу, порождали многоплановые, гибридные богословско-философские трактовки. Такие довольно запутанные, ожесточенные богословские споры разделялись у ромеев в основном на два вида: тринитарные — о Святой Троице и месте в Ней Бога Отца, Бога Сына и Святого Духа, и христологические, то есть о интерпретации личности Иисуса Христа в свете христианского канона Священного Писания, а значит, о природе или сущности, субстанции, по-гречески усии, ипостаси — лице Христа. Это были не праздные вопросы: от ответа на них зависели спасение или гибель души. Поэтому их обсуждали прямо на улицах, у прилавков менял, в булочных, банях с такой страстью, что порой это приводило к мятежам.
