Элен Опно в своем дневнике дает другую версию событий. В записи от 20 августа 1962 года она рассказывает, что Гари со своим дипломатическим паспортом вызвал любопытство опальных офицеров, увидевших в его появлении знак того, что для них «может открыться обратный путь во Францию». Он якобы слышал, как Лагайярд громко, нарочно, чтобы Гари его услышал, рассуждал с товарищами: «А мне нравится уединение… каждый день, в определенный час, я хожу на определенный пляж… нам понадобится судно, чтобы сбежать отсюда…»
Тогда Гари, по словам Элен Опно, поспешил скорее уйти, а по возвращении в Париж решил, что за его домом следит полиция — как считал Гари, по наводке испанцев. «Он утверждает, что за ним наблюдают с крыш соседних домов. Но, возможно, это не более чем плод его буйного воображения», — заключает мадам Опно.
Однажды утром он не на шутку встревожился, выглянув из окна и увидев, что у двери его дома стоит машина с неподвижно сидящим шофером. Что тут можно подумать? Ответ, вероятно, содержится в письме Гари от 31 января 1963 года, адресованном его друзьям Ажидам:
Несколько раз, ложась вечером спать, Гари клал револьвер под подушку. Через шесть дней пришло письмо от Джин: «Знаешь, наши догадки насчет OAC все-таки подтвердились!»
Он написал для журнала «Таймс», где его очень ценили как первоклассного журналиста, большую статью о Шалле, Жуо, Салане и Зеллере, четырех мятежных алжирских генералах. В ней он делал попытку осознать происшедшее, задаваясь вопросом, что заставило бывших участников движения Сопротивления, военачальников, имеющих множество наград, решиться на государственный переворот. Как вообще в рядах французской армии оказалась возможной такая авантюра? Песчаные пустыни, в которых родилась легенда Иностранного легиона, скоро перестанут быть частью Франции, — отвечал он сам себе. Колониальная империя рушится, и вместе с нею уходит в небытие целый пласт фольклора и военных традиций, связанных с колонизацией Африки: исчезает форма сенегальских пехотинцев, бурнусы спаги, шаровары сахарских стрелков, фески конников арабской кавалерии. Ведь верблюдов нет без пустыни, как нет центурионов без Рима и Иностранного легиона без Африки. Всё то, что заставляло солдата хранить верность присяге, стало анахронизмом — верности присяге больше не существует. Прошло время славных армий, парадных мундиров, медалей за отвагу и воодушевленных колонизаторов, убежденных, что они несут с собой цивилизацию. Все эти традиции вышли из моды, все эти идеи, столь же ложные, сколь романтические, должны уступить место идее технического прогресса. Алжирские офицеры превратились в пережиток прошлого, а после отделения колоний от метрополии само их существование потеряет смысл. Единственный след, который французский солдат может надеяться оставить в Африке после себя, — его собственная могила. Они решили, что их предали политики и даже генерал де Голль: в 1958 году они помогли ему вернуться к власти, а теперь он бросил их на произвол судьбы. Они решили, что Франции нужен новый пророк. Разве де Голль не отказался в свое время сотрудничать с вишистским правительством? Если ему удалось взять во Франции власть в свои руки, почему они, французские офицеры, не могут сделать то же самое в Алжире, чтобы потом вернуть Франции и Тунис, и Марокко? Эти люди, всегда думавшие, что французская армия неуязвима, разочаровались в своем предводителе, им казалось, что он нанес им удар в спину.
По мнению Гари, провал восстания означал рождение новой идеи. Будущее республики уже не зависело от одного человека, тем более от Шарля де Голля. Если до алжирских событий еще можно было задаваться вопросом, что будет, когда де Голль умрет, то теперь ответ на этот вопрос был найден: не будет ничего — тому, что случилось, не суждено повториться. Франция обретает стабильность, которой раньше у нее не было.
Описание Гари французской армии прошлого похоже на то, что говорит о ней немецкий еврей-беженец Сома Моргенштерн:
