Гари мог бы просто улыбнуться тому, какой ужас навели в литературном мире писатели, которые сами недолго будут следовать собственным принципам. Но происходящее затрагивало его лично. В эссе «За Сганареля» он надеялся заставить взглянуть на это по-другому, вызвать бурную реакцию, полемику.
Вскоре Франсуаза Баке исключит из списка «Эспри» писателей, отступивших от «нового романа»: Маргерит Дюрас, Жана Лагроле, Клода Олье и Катеба Ясина.
Ромен Гари прочитал и аннотировал «Эру подозрения» Натали Саррот, вышедшую в «Нувель ревю Франсез»{552} в 1956 году. Но главным объектом его критики был Ален Роб-Грийе, он подчеркивал в его книгах фразы, которыми возмущался и в которых Жан Рикарду{553} видел примеры «отрицания повествования». Главный предмет насмешек Гари — Роб-Грийе заявил, что польщен этим. «Какая реклама для „нового романа“!» — восклицал он, радуясь удаче.
Но у Гари был целый список «преступников»: по его мнению, вся вина за происходящее лежала в литературе не только на Кафке и Сартре (несмотря на все их достоинства), но и на Камю, Маргерит Дюрас и Селине, которых он относил к категории «тоталитарных» писателей, дающих лишь одно ограниченное представление о мире. Приговора избежали только Толстой, Сервантес и, хотя и в меньшей степени, Бальзак и Мальро.
Жан-Луи Бори писал в «Нувель обсерватер»{554}: «Представим себе Сганареля-писателя — Ромен Гари воплощает собой именно такую уютную литературу: творчество — копилка, вдохновение — плотный ужин в семейном кругу, художественная фантазия — удобные тапочки». Бори попал в точку. Он замечает, что Гари, называя творчество Кафки «навязчивым метафизическим неврозом», вызванным его еврейством и болезнью, слишком упрощает: «Не каждый еврей, больной туберкулезом и знающий грамоту, мог написать „Замок“. И список можно продолжить. Не у каждого гомосексуалиста, страдающего астмой, в столике у кровати лежала рукопись „В поисках утраченного времени“!»
Многие другие критики не преминули указать автору на его неосторожное утверждение: «В истории литературы не было произведений, вышедших из теории», — а ведь он сам разошелся на подробнейший (а по мнению министерства образования, непристойный) опус в 470 листов, который претендовал на то, чтобы стать идеологической базой литературы будущего.
Пьер-Анри Симон выступил в «Монд»{555} со статьей, в которой параллельно разбирал «Взятие Константинополя» Жана Рикарду и эссе Ромена Гари. Он явно был единственным из своих собратьев, кто до конца прочел обе книги.
