Даже если в этом длинном монологе Гари начинал сам себе противоречить, в ярости обрушиваясь на противников и провоцируя читателей, он с жаром и пристрастием рассуждал на множество тем, которые заслуживали внимания. В последних главах, наконец оставив в покое «новый роман», он задавался вопросом:
Разве вашу жизнь не определяет страдание, разве вы не почитаете страдание, разве вы не вдвойне жертвы страдания — через «достоинство», которое оно вам придает, через культ боли, до такой степени, что вы ощущаете, что неразрывно с ним связаны, до такой степени, что вам кажется, будто бы оно сообщает вам некое величие, некую «болезненную красоту», что оно становится смыслом вашей жизни? До такой степени, что для вас именно в нем заключен «смысл», «достоинство»! До такой степени, что оно добавляет вам «благородства»! Разве вы не испытываете смятения, когда вам говорят, что страдание, напротив, — источник вашего падения, вашей низости, вашего уродства, вашей подлости, вашей трусости, что в нем лежит объяснение всему, что в вас есть отвратительного! Почему вам кажется, что это элементарное наблюдение вас профанирует? Не потому ли, что профанация страдания воспринимается вами как профанация мук Христа? Что, следовательно, страдание «священно», дано Богом? Так скажите об этом прямо: было бы интересно наконец услышать эту отвратительно извращенную интерпретацию Христовых мук, следуя которой евреям следовало бы возлюбить свою желтую звезду и толпами стекаться на паломничество в Освенцим, чтобы приложиться к камням, из которых была сложена кремационная печь… Всё это дерьмо, статуи, высеченные из дерьма, дерьмо в литературе, в эстетике, в философии, в идеологии, почитание дерьма как Божественного Дуновения: мрачное поклонение Неизменному, который в итоге сам уже ничего не желает менять.
Кроме того, Гари клеймил великих русских писателей и «предельную прямоту в искусстве».
