Можно было бы посетовать, что лишив Арсения свободы слова, Екатерина противоречила идее свободы, которую она позже изложила в «Наказе», и тем самым нарушила собственные просветительские принципы. Но это была бы беспочвенная жалоба. Как мы видели, идея свободы Екатерины сводилась к «естественной свободе» действовать в общих интересах, а значит, к повиновению государству, чьей задачей было защищать эти общие интересы. Трагедия того, как она обошлась с Арсением – если это была трагедия – заключалась не в том, что она отошла от умеренного варианта европейской просветительской мысли, а скорее в том, что она в полной мере ему соответствовала. Гордясь этим соответствием, императрица хвасталась Вольтеру тем, что велела арестовать Арсения. В своем письме от 28 ноября / 9 декабря 1765 года она охарактеризовала Арсения как приверженца «принципа двух властей», который по отношению к ней проявил «наглость – или безумие». Екатерина утвердила приговор Синода о лишении Арсения епископства и священства, «и он был заперт как простой монах в монастыре на остаток своих дней» [Екатерина II и Вольтер 2022: 88–89].
Остаток дней жизни Арсения оказался не совсем такими, как представляла себе императрица. Арсений, заточенный в Николо-Корельском монастыре в Архангельске, завоевал симпатии монахов. С ними он вел долгие беседы о российской власти. Согласно показаниям допрошенных, он утверждал, что в смерти Петра II виновны Долгорукие, что Петр II – последний из Романовых, а последующие правители вступали на престол «не по порядку» или незаконно, что Петр III «не настоящий Наследник, так как иностраннаго закона», что царевич Павел был обречен на раннюю смерть. О Екатерине Арсений якобы говорил, что она «не тверда в законе нашем», и заняла престол незаконно. Он осуждал предполагаемый брак Екатерины и ее фаворита Григория Орлова. Он рассуждал об избрании королей в Польше и описывал роль сейма в польской жизни. Однако из источников нам неизвестно, был ли это просто рассказ о польской политической модели, или же он предпочитал польские институты российским. Тем не менее Арсений предсказывал России славное будущее, утверждая, что Россия в скором времени завоюет Константинополь [Попов 2001: 214–220]. В своих действиях он не раскаивался. Он сказал монахам, что говорил правду монарху, «так за мою правду и в ссылку сослали» [Попов 1905: 194]. В своей судьбе он винил не столько Екатерину, сколько некоторых членов Синода, которых называл «предателями» Церкви [Попов 1905: 196]. Когда на него донесли, Арсений заявил, что никогда не ставил под сомнение законность российских правителей, но не отрицал, что критиковал Синод [Диомид 2001: 302–305].
Узнав, что Арсений нарушил ее волю и в ссылке не прекратил своих обличений, Екатерина в гневе приказала перевести его в одиночное заключение в Ревельскую крепость. В течение четырех лет, пока он в молчании ожидал смерти, за него заступались православные по всей России. Его считали святым, безвинно осужденным, призывая Божью кару на его врагов [Попов 1905: 233–241].
В отличие от Арсения, который из-за своего несгибаемого традиционализма принял печальную мученическую кончину от рук Екатерины, митрополит Платон (Левшин) – по крайней мере, на первых порах – заслужил одобрение императрицы тем, что сочетал традиционное благочестие и современную образованность. Платон принадлежал к тому поколению священнослужителей, которые не знали патриаршей власти, достигнув совершеннолетия одновременно с воцарением Екатерины. Уже в 1763 году, когда одна из его проповедей привлекла внимание императрицы, он стал ее протеже. Не в последнюю очередь благодаря поддержке Екатерины происходит его стремительное восхождение по лестнице церковной карьеры: в 1766 году он становится архимандритом Троице-Сергиева монастыря, в 1768 году – членом Святейшего Синода, в 1770 году – епископом Тверским, а в 1775 году – архиепископом и митрополитом Московским. К концу жизни Платон был, вероятно, самым выдающимся церковным деятелем в России. Его почитали за проницательный ум, ораторское искусство, административную энергию и духовную рассудительность[60]. И все же придворная обходительность Платона и его готовность принять екатерининскую версию Просвещения имели свои пределы: к концу царствования Екатерины отношения между ними стали ощутимо натянутыми. Исходя из этого, его нужно рассматривать не столько как «просвещенного прелата», сколько как фигуру, осаждаемую политическими трудностями, внутренними интеллектуальными конфликтами, даже самопротиворечивую, в чьей жизни воплотилась двойственность представлений о просвещении в православной церкви.
