Несмотря на протесты против Синода, изменение формулировки присяги на верность императрице и несогласие с обычаем содержать преступников в монастырях, Арсений сохранил свой церковный сан и даже членство в Святейшем Синоде (членом которого он стал в 1742 году). Властям было известно, что на восстановление патриаршества уповает не только Арсений, и, вероятно, поэтому им не хотелось лишний раз вызывать раздражение духовенства в отношении церковного управления. В то же время сам Арсений ясно дал понять, что церковная власть – духовная по свой природе, а своей критикой петровских реформ он не намеревался провоцировать неповиновение существующим законам. Конечно, правительство расследовало отказ Арсения принести присягу на верность императрице, и его заставили дать письменные объяснения по поводу его собственной формулировки. После получения объяснений поступок Арсения расценили как «предерзостный», но в остальном светские власти не предприняли против него никаких действий [Попов 1905: 16]. В вопросе о содержании заключенных в монастырях правительство встало на сторону Арсения. Таким образом, в 1742–1743 годах власть сознательно избегала принципиального столкновения с Арсением и другими церковными традиционалистами по поводу полномочий «двух мечей».
Реакция правительства на его напористую защиту церковного авторитета скорее приободрила, чем устрашила Арсения. Неудивительно, что 15 лет спустя можно было наблюдать, как он защищает церковное имущество от усилий правительства по его регулированию, контролю и конфискации. Кульминация этих мер пришлась на 1757–1764 годы, когда должностные лица при Елизавете, Петре III и Екатерине II рассматривали предложения взять под контроль монастырские земли и перевести монастырских крепостных в разряд государственных. Только в Ростовской епархии, которой управлял Арсений, на кон был поставлен контроль над 16 тысячами крестьянских душ, прикрепленных к церковным землям.
В 1763 году, в ответ на посягательства властей на церковную собственность, Арсений торжественно провозгласил, что в Ростовской епархии «вси насильствующии и обидящии св. Божии церкви, и монастыри отнимающе у них… яко Анания и Сапфира и яко крайнии врази Божии, да будут прокляти» [Попов 1905: 105]. Ростовская летопись сообщает, что «…митрополит учинил проклятие на раскольников и прочих еретиков; начали между еретиками проклинать и тех, которые подписались к увольнению крестьян из монастырей в казну» [Попов 1905: 106]. В том же году Арсений направил в Святейший Синод две записки, – «Первое донесение» и «Второе донесение» – в которых излагал свое несогласие с притязаниями правительства на церковные земли. В «Первом донесении», датированном 6 марта, он выражал несогласие с решением Екатерины взимать налог в размере одного рубля с каждой крестьянской души, находящейся в церковном владении, и провести ревизию церковных бухгалтерских книг. Арсений утверждал, что епископы и игумены «властелины церковного имения свободныи, токмо под властию архиерейскою состоящии; и под отлучением от церкви никто же должен имения от них отбирать и на свое употреблять, отобранное же непременно должен возвратить» [Диомид 2001: 281]. Он отмечал, что со времен святого Владимира и даже под татарским игом церковное имущество в России было свободно от государственного контроля [Диомид 2001: 282]. Однако в XVIII веке государство «позавидовало» церковному имуществу, невзирая на крайнюю бедность Церкви. Арсений сетовал, что эта зависть была лишь симптомом общего неуважения к Церкви: «многие изволяют лучше кормить собак, нежели священников, церковников и монахов» [Диомид 2001: 286]. Арсений опровергал предубеждение правительства относительно жестокого обращения церковников с крестьянами. По мнению некоторых чиновников, это оправдывало изъятие церковного имущества. Арсений утверждал, что при Екатерине Церкви угрожает «опустение не меньшее, как во время Батыя»:
Приходит же, как видеть, уже и до того, что вси в конец монастыри и домы архиепископские опустеют, когда уже не токмо настоятели, но и сами архиереи, не яко пастыри, но яко пленники, и пуще пленников, имеются, понеже от них до последнего куса требуют ответа, а власти их апостольской и дел, душевному спасению нужных… в полушку не ставят? [Диомид 2001: 288].
